Вопреки распространённому мнению, прямой вопрос о суицидальных мыслях или намерениях не увеличивает риск, а, скорее наоборот, помогает человеку не оставаться один на один с кризисом.

В январе 2026 года в Journal of the American Academy of Child & Adolescent Psychiatry вышла работа Лоры Хеннефилд и её коллег. Сто девяносто четыре ребёнка от восьми до двенадцати лет наблюдались в течение года. Повторные вопросы о суицидальных мыслях не увеличивали их частоту.

Со взрослыми картина та же. Систематический обзор Даззи и соавторов ещё в 2014 году не нашёл признаков того, что расспрос о суицидальных мыслях создаёт или усиливает их. Скорее наоборот: возможность впервые назвать мысль вслух, не встретив испуганного лица напротив, уменьшает изоляцию. Отказ спрашивать из страха «подать идею» не убирает уже существующую мысль.

Надеюсь, что этот текст никогда не пригодится вам в жизни. Но если рядом окажется человек о состоянии которого вы боитесь спросить прямо, полезно заранее знать, что молчание защищает хуже вопроса. А само желание спросить часто может быть диагностическим признаком. Прямой вопрос действительно может помочь.

«Не хочу просыпаться». «Совершенно всё надоело». «Ничего больше не хочу». «Лучше бы меня вообще не было». Это ещё не сообщение о намерении умереть. Но, возможно, первые признаки.

Я работал на телефоне доверия с 2014 по 2016 год. Пришёл учиться туда ближе к завершению собственной подготовки как психотерапевта. Мне казалось, что такая работа для терапевта примерно то же самое, что практика на скорой для врача. Нет кабинета, нет телесных реакций и мимики человека перед глазами, нет нескольких встреч, чтобы во всём разобраться.

Обучение специалистов занимало около четырёх месяцев, и на него брали не добровольцев с добрым сердцем, а уже более‑менее подготовленных терапевтов. «Доброе сердце» — вещь вообще очень неоднозначная.

Мне повезло учиться у Александра Моховикова. Его теоретические работы и практика внесли серьёзный вклад в европейскую суицидологию. Про «доброе сердце» он говорил так:

«Доброжелательное отношение ко всем людям, одна из клинических форм нарциссического высокомерия. За ним следует не менее высокомерное причинение людям добра. Радость за всех людей сразу это форма нарциссической водянки. Можно так распухнуть, что возникнет угроза лопнуть от переизбытка собственной хорошести. Сострадание избирательно: оно подразумевает встречу с конкретным человеком в конкретный момент и очень привязано к контексту. А нарциссическая любовь как бы сразу ко всем на самом деле есть влюблённость в образ себя совершенного».

В обучающей группе было двенадцать человек. Занятия проходили сидя в кругу, спинами друг к другу. Один становился абонентом, второй консультантом, остальные слушали. Было три основных варианта упражнения. В первом абонент придумывал ситуацию. Во втором рассказывал собственную реальную историю. В третьем никто не знал, реальная это история или выдуманная.

Последний вариант точнее всего воспроизводил будущую работу. На линии невозможно проверить почти ничего. Абонент может путаться, скрывать, преувеличивать, фантазировать или совершенно точно описывать происходящее. Консультант не следователь. Он работает не с достоверной биографией, а с тем, что происходит в разговоре между двумя людьми сейчас.

После разговора группа давала технический отклик: как консультант подстроился, где потерял темп, что произошло с голосом и паузами. Потом шли три круга откликов по правилам балинтовской группы. Участники говорили, что чувствовали, какие образы у них появлялись, что хотелось сделать с абонентом или вместо него.

Нас учили не набору правильных реплик, а тому, как слушать устройство разговора. Консультант слушает темп речи, громкость, дыхание, длину фраз и пауз, повторяющиеся слова и то, как человек реагирует на изменения голоса собеседника.

Смысл не в том, чтобы узнать о человеке правду, а в том, чтобы уменьшить помехи, которые вносит сам консультант. Если абонент говорит быстро и почти без пауз, бессмысленно сразу отвечать ему медленно и тихо. Сначала нужно приблизиться к его темпу и особенностям речи, «попасть в голос», и только потом темп можно понемногу менять: при сильном возбуждении замедлять речь и удлинять паузы, при подавленности иногда наоборот.

Отдельно тренировалась чувствительность к собственному состоянию. Во время разговора у консультанта меняются дыхание и мышечный тонус, появляются раздражение, сонливость, страх, отвращение, любопытство или желание немедленно что‑нибудь сделать.

Это не шум, который нужно убрать. Иногда это единственная информация о том, что происходит с человеком. В психоанализе это описывают через контрперенос и проективную идентификацию. Никакой мистики: близкие механизмы хорошо описаны в исследованиях эмоционального заражения.

Эмоциональный отклик создаёт гипотезу, а гипотезу можно проверять вопросом и реакцией человека. Например, психотическое состояние может вызывать очень специфическое сочетание любопытства, настороженности и какого‑то «змеиного» холодка. В речи абонента происходит что‑то необычное. Это не повод диагностировать шизофрению по телефону. Но это повод спросить, спал ли человек, слышит ли голоса, понимает ли, где находится.

С суицидальными абонентами иногда возникал другой отклик. Трудно передаваемый оттенок злости. Не раздражение на жалобы, а скорее ощущение, что человек уже немного вышел из отношений и оставляет собеседника с последствиями своего решения.

Спрашивать о возможном суициде лучше прямо:

Вы думаете о самоубийстве? Собираетесь сделать это сейчас? Есть ли конкретный план? Есть ли доступ к тому, что вы собираетесь использовать? Пытались ли вы раньше? Принимали ли что‑то сегодня? Есть ли рядом кто‑нибудь?

Но ни один ответ по отдельности ничего надёжно не предсказывает. Риск выше, если совпадают конкретное намерение, близкий срок, доступ к выбранному средству, прежние попытки, опьянение, психотическое состояние, острая потеря, выраженная безнадёжность и изоляция. Оценивать ответы нужно вместе, а не по одному признаку.

Суицидальные мысли не обязательно вредны, как бы это ни звучало. Они могут быть аварийным выходом: мне не нужно выдерживать всю жизнь, в крайнем случае я смогу её прекратить. От этого напряжение на некоторое время падает. Человек получает ощущение контроля. Психика запоминает способ, который уменьшил боль, и при следующем кризисе предлагает его быстрее. Так мысль о смерти становится обезболивающим.

Это не делает мысль безопасной. Способ регуляции одновременно может быть репетицией действия. Но если просто запретить мысль, человек лишится единственного доступного регулятора и научится не говорить о нём.

Суицидальное движение направлено не только к смерти, но и от состояния, которое человек больше не способен переносить. Эдвин Шнейдман называл это psychache — невыносимой психической болью. Поэтому первая задача помощи не в том, чтобы разговаривать о ценности жизни вообще, а в том, чтобы понять устройство конкретной боли и снизить её хотя бы немного, чтобы к человеку вернулась способность думать.

Современные модели добавляют ещё одно различение: причины, по которым мысль появляется, и причины, по которым она переходит в действие, не совпадают. Боль, безнадёжность, поражение и ощущение ловушки хорошо объясняют появление мысли. Для действия дополнительно имеют значение подготовка, доступ к средствам, опыт прежних попыток и способность преодолеть страх смерти.

Манипуляция

Значительная часть сообщений о намерении умереть имеет «коммуникативную функцию» то, что называют манипуляцией. Человек хочет удержать партнёра, заставить родителей приехать, прекратить давление, наконец показать насколько ему плохо.

Отсюда легко сделать неверный вывод: если есть расчёт на чужую реакцию, настоящей опасности нет. Но коммуникативная функция и вероятность смертельного исхода лежат на разных осях. Человек может рассчитывать, что его спасут, и ошибиться во времени. Может хотеть не смерти, а конкретной реакции, используя смертельно опасное действие. Может одновременно желать умереть и надеяться, что его остановят.

Поэтому стоит задавать прямые, почти бытовые вопросы: как именно, когда, что уже приготовлено, кто должен найти, что этот человек должен понять, как вы будете выглядеть после, что будет, если вас спасут.

Такие вопросы иногда отрезвляют, потому что возвращают действие из воображаемой сцены в реальность, где есть тело, время, случайность и необратимость.

Иногда я прямо напоминал о возможной боли. Не читал медицинскую лекцию и не пугал. Просто убираю красивую картинку. В собственной фантазии человек просто исчезает. В реальности могут быть чужие люди, реанимация, инвалидность и совсем не тот финал, который он составил у себя в голове.

Это не универсальная техника. С одним человеком она восстанавливает реальность, с другим только усиливает стыд. Консультанту всё равно приходится думать.

У консультанта нет физического доступа к ситуации. Поэтому просьбы должны быть маленькими, конкретными и ограниченными временем разговора.

Не немедленно закройте окно и пообещайте, что больше к нему не подойдёте. А: — пока мы разговариваем, отойдите, пожалуйста, на шаг от окна. Просьбу лучше обосновать честно и через себя: — там дует, и мне плохо вас слышно. Если контакт допускает юмор: — отойдите пока от окна, вывалитесь нас за это ругают.

Юмор здесь не техника и не обязательный пункт. Он работает, если консультант спокоен, слышит человека, установлен достаточно хороший контакт. И есть уверенность, что фраза немного вернёт обычную человеческую речь, а не обесценит происходящее. Смысл просьбы не в том, что шаг назад решает проблему. Он создаёт паузу между импульсом и действием.

Многие суицидальные действия происходят во время острого кризиса, когда способность справляться резко сужается. В такой ситуации время и дистанция до опасного действия имеют значение. Пока человек говорит, дышит, слушает вопрос и делает один шаг, ситуация уже немного изменилась.

Чаще всего человек не хочет умереть. Он не хочет жить так.

С этим человеком. В этой ситуации. С телом, которое постоянно болит. В роли, из которой нельзя выйти. Постоянно переживать стыд или страх. В семье, где невозможно ни остаться, ни уйти.

Здесь суицидальное движение направлено не к смерти. Оно направлено от состояния, которое человек больше не способен переносить. Поэтому первая задача помощи не говорить о ценности жизни вообще, а понять устройство конкретной боли и снизить её интенсивность хотя бы немного, чтобы снова появилась мыслительная работа. Я спрашиваю: что именно должно прекратиться? Когда мысль о смерти впервые принесла облегчение? Что станет не нужно, если изменится эта часть жизни? Что ты пытаешься решить собственной смертью?

Суицидальная мысль — это решение, которое психика нашла для какой‑то задачи. Сначала нужно понять задачу. Потом искать решение, которое не требует смерти.

Очень высокий риск это переживание комплексного кризиса.

Рушатся отношения, работа, деньги, здоровье, жильё, статус. Каждая следующая потеря уничтожает условное место, куда раньше можно было уйти. После конфликта дома человек уходил в работу. После увольнения опирался на отношения. После расставания оставались друзья и роль хорошего специалиста. В комплексном кризисе резервные контуры выключаются один за другим. Человек больше не видит ни одной части жизни, в которой он ещё не проиграл.

Иногда рушится одна сфера, но на ней держалась вся идентичность.

В таком случае нужно искать участок, который ещё не разрушен полностью. Хотя бы какой‑то островок, за который можно зацепиться. Парадоксально, но люди действительно цепляются за соломинку. За очень маленькие дела, которые ещё не завершены.

Значительная часть суицидальных действий кому‑то посвящена.

Адресат должен понять, что сделал. Раскаяться. Почувствовать ту же боль. Признать ценность человека. Всю жизнь помнить. Иногда смерть должна не разорвать связь, а сделать её окончательной: теперь ты уже не сможешь выйти из отношений со мной. У меня была клиентка, муж которой покончил с собой в её день рождения.

«Разбежавшись, прыгнуть со скалы — тогда поймёшь, кого ты потеряла».Готовая клиническая формулировка. Гнев на другого невозможно выразить прямо. Тогда собственная жизнь становится последним сообщением.

Иногда подросток говорит не только за себя

Наиболее чувствительный участник семьи иногда становится проводником общего аффекта системы. Того, что остальные не выдерживают и часто даже не называют: ярости, беспомощности, распада пары, тайного насилия, стыда, страха разделения. Здесь тоже нет никакой мистики. Отыгрывание подавленного в коллективе аффекта — один из базовых механизмов групповой динамики.

После угрозы родители, например, прекращают разводиться, впервые объединяются, начинают разговаривать или находят общего виноватого. Симптом удерживает конструкцию. Иногда подросток довольно быстро оживает, когда разговор наконец перестаёт вращаться вокруг того, «что с ним не так», и появляется возможность сказать, что происходит со всеми.

Но это только гипотеза для исследования. У подростка может быть собственная депрессия, психоз, травля, сексуальное насилие, употребление веществ или другое состояние, не сводимое к семейной динамике.

Иногда суицид — последняя попытка показать, кто здесь главный.

Всё остальное решали родители, партнёр, начальник, государство, врачи, болезнь или зависимость. Жизнь и смерть остаются последней территорией, на которой человек ещё может сказать: это моё.

Стандартное спасательство воспроизводит исходный конфликт. Человек заявляет последнее право. Тот, кто рядом, может воспроизвести ту же конструкцию: нет, даже это решаю я. В такой борьбе бессмысленно побеждать.

Я очень хорошо запомнил два звонка, которые вёл сам.

Один звонок перевели из службы спасения. Женщина только что потеряла ребёнка в пожаре. Она то рыдала и кричала, то замирала.

Первое, чего здесь нельзя делать, — заставлять человека успокоиться. Плач в такой ситуации не помеха, а скорее полезная естественная реакция и маркер того, что организм переживает горе. Но нужно следить, не переходит ли он в неуправляемый физиологический разгон: несколько резких вдохов подряд почти без выдоха, речь распадается, тело теряет опору.

Тогда стоит понемногу замедлять собственную речь и удлинять паузы. Дыхание слышно в трубке; если контакт возник, человек начинает следовать за ритмом собеседника. Можно прямо повторять слова человека: Да, он умер. Да, его больше нет. Выдыхай. Плачь, кричи. Мы будем говорить столько, сколько нужно.

Здесь нельзя выдавать надежду, нельзя обещать, что со временем станет легче. В эту минуту такие слова не поддерживают: они предлагают человеку отойти от реальности, которую он только что встретил. Когда дыхание немного выравнивалось, нужно было возвращать внимание к фону: холодно ли ей, как она сидит, чувствует ли ногами пол, кто рядом, можно ли попросить воды. Когда плач снова усиливался, вопросы прекращались, и я опять приближался к её темпу.

Позже про себя я называл этот способ «держать за сердце». Метафора взята из художественной книги, а не из учебника по кризисной интервенции. Не лезть внутрь, в глубину переживания. Не утешать и не обнадёживать сверху. Не вытаскивать человека из аффекта. Удерживать рядом и помогать переживать, не давая свалиться в неконтролируемую истерику и не допуская кататонии.

Кстати. Если делать резкие короткие вдохи, сокращать паузы и немного сближать крылья носа, возбуждение быстро растёт. Внимание сужается, мышцы собираются, хочется двигаться. При некотором упорстве можно почти довести себя до состояния берсерка, не вставая со стула. Если во время сильного стресса менять ритм дыхания, например дышать квадратом, аффект может быть подавлен. Работа симпатической нервной системы будет принудительно прервана за счёт включения парасимпатики, и часто это излишняя нагрузка на организм. Лучше немного расширять крылья носа, в момент вдоха как будто принюхиваясь, слегка удлиняя спокойный вдох, но не набирая воздух до предела. Выдох отрегулируется сам. Аффект при этом не исчезает, но перестаёт захватывать всё тело. Сохраняются точная чувствительность, острое внимание и ясность мысли. Это рабочее наблюдение из обучения и практики. Но точный эффект зависит от темпа, глубины, соотношения вдоха и выдоха и самого человека.

Разговор с женщиной длился около часа. Потом наступила тишина, дыхание выровнялось, а через минуту сотрудник службы спасения сказал, что женщина заснула. Горе не уменьшилось. Но она смогла пережить этот час.

Второй звонок был устроен ровно противоположным образом. Абонент два часа очень спокойно объяснял, почему ему больше не хочется жить. Дети выросли и разъехались, жены давно нет, ипотека выплачена, работа неинтересна, новых задач он не видел.На прямые вопросы о плане, о психиатре и о терапии он почти не отвечал. Вместо этого даже пытался как будто успокоить и приободрить меня. Потом неожиданно положил трубку. Что произошло дальше, я не знаю.

Условием работы на линии была обязанность регулярно, не реже раза в месяц, посещать баллинтовскую группу.

Такие группы, на мой взгляд, вообще лучшая профилактика эмоционального выгорания. Впервые их придумали и использовали для работы с врачами общей практики. Сейчас этим инструментом пользуются врачи, специалисты паллиативной помощи все те, кто много работает с людьми.

Структурированная, хорошо организованная группа с устойчивым профессиональным ведущим отлично помогает символизировать и перерабатывать очень сложные переживания, которые неизбежно возникают в работе.

В заключение

Я думаю, что самое важное в разговоре с людьми в остром или комплексном кризисе, да и вообще с людьми, это уважение, искреннее внимание и способность переживать собственное бессилие рядом с человеком, который сам имеет право выбирать, что ему делать. Уважение здесь особенно целительно. Не стыдить, не читать мораль, не использовать детей и родителей как средство давления, не обещать, что всё непременно наладится. Антисуицидальный контракт тоже не работает. Это скорее инструмент для купирования тревоги самого специалиста.

Вместо этого лучше сказать:

«Мне не нравится твоя идея но, я с уважением отнесусь к твоему решению. Это твоя жизнь. Я не могу прожить её за тебя и не стану отговаривать пустыми словами. Но ты пришёл поговорить. Давай посмотрим, есть ли другое. Я буду ждать тебя в этом кабинете через неделю, в то же самое время. И оплати, пожалуйста, следующую сессию вперёд. А то мало ли…»

Если это сказано действительно искренне и спокойно, скорее всего, человек всё‑таки воспользуется возможностью.

Источники для тех, кому интересно глубже

1. Моховиков А. Н. «Психическая боль: природа, диагностика и принципы гештальт‑терапии». Консультативная психология и психотерапия, 2003, том 11, № 4.

2. Моховиков А. Н. «Суицидальное поведение. Гештальт‑подход».

3. Моховиков А. Н. «Телефонное консультирование». М.: Смысл, 2001.

4. Shneidman E. S. The Suicidal Mind. Oxford University Press, 1996.

5. Dazzi T., Gribble R., Wessely S., Fear N. T. “Does asking about suicide and related behaviours induce suicidal ideation? What is the evidence?” Psychological Medicine, 2014, 44(16), 3361–3363.

6. Klonsky E. D., May A. M., Saffer B. Y. “Suicide, Suicide Attempts, and Suicidal Ideation.” Annual Review of Clinical Psychology, 2016, 12, 307–330.

7. O’Connor R. C., Kirtley O. J. “The Integrated Motivational‑Volitional Model of Suicidal Behaviour.” Philosophical Transactions of the Royal Society B, 2018, 373, 20170268.

8. NICE NG225. Self‑harm: assessment, management and preventing recurrence, 2022.

9. VA/DoD. Clinical Practice Guideline for Assessment and Management of Patients at Risk for Suicide, 2024.

10. Hennefield L. et al. “Asking Preadolescents About Suicide Is Not Associated With Increased Suicidal Thoughts.” Journal of the American Academy of Child & Adolescent Psychiatry, 2026, 65(1), 34–41.