Полтора месяца ушло на то, чтобы среди кучи вакансий, не стыкующихся с моей учебой в универе, найти этот бриллиант. Вернулся я однажды с пар, сижу на бирже труда — и нахожу объявление: «Учитель информатики для детей, без опыта, требования — студент вуза на технической специальности».

Шел на собеседование с мыслью: раз я инженер, с техникой работаю нормально, то и детям объяснить получится, слова попроще подберу. Никогда до этого отклика я всерьез не рассматривал себя в роли преподавателя. Да и какой из меня преподаватель — для этого вроде педагогический нужно оканчивать.

Через пару дней такой работы я был приятно удивлен. Я думал, что шел на эту работу как на простой способ заработка: отработал норму — свободен. А по факту я стал смотреть на мир совсем другими глазами. Этому меня научили дети.

Как я стал преподавателем

Собеседовал меня приятный молодой человек по имени Олег, в чистом арендованном помещении в ТЦ. Помещение — две аудитории с компами, роботами и 3D‑принтерами. «Работа очень ответственная, — предупредил Олег. — Дети шумные, вечно носятся, ваша задача — следить за порядком и пытаться заинтересовать». «Но я никогда не работал с детьми», — возразил я. Оказалось, вся программа расписана заранее по парам, все есть в методичке.

На собеседовании, после того как мы обговорили обязанности, я усвоил главное: моя работа требует готовиться к занятиям заранее. Одно занятие — это одна уникальная тема, которую нужно понятно донести до детей. В конце беседы Олег сказал, что мне нужно будет пройти несколько испытаний, но не уточнил, каких именно. Он выдал мне материал и доступ к методичке. Там был урок по проводникам и диэлектрикам, а в качестве практического задания к нему дети должны были собрать из специального конструктора с цепями свой простейший фонарик. Такого рода уроки предназначены для самых младших групп, на самом старте обучения, перед тем как они перейдут к роботам.

Олег добавил, что мы проведем пробный урок на следующий день. Я немного полистал методичку дома и на следующий день пришел к ним в офис. Там в кабинете меня ждал он и женщина — как позже я узнал, директор сего заведения. Выглядела она довольно строгой и властной. Они спросили меня, готов ли я к пробному уроку, и я ответил «да». «Ну тогда начинай, веди его так, будто мы вдвоем и есть твои дети в классе».

Я растерялся, но начал: «Всем привет, сегодня говорим про проводники и диэлектрики...» — «А что такое диэлектрики? Может, просто „электрики“?» — тут же перебила директриса писклявым голосом, ровно в тот момент, когда я договорил слово. Я молча смотрел на нее секунд пять — она реально не знает? Попытался мягко объяснить разницу — она демонстративно отвернулась, будто ей уже скучно. В этот момент я уже напрягся, но я все же попросил ее вернуть внимание на доску.

Дальше пошло по нарастающей. Олег, до этого молча кивавший, влез с абсолютно серьезным лицом: «А как пишется слово „диэлектрик“ — через дефис или слитно?» Я на автомате начал объяснять орфографию, хотя секунду назад рассказывал про электроны, и заметил перевод темы, только когда директриса тяжело вздохнула.

Потом Олег попросился «выйти», как школьник, а директрисса тут же спросила, скоро ли конец урока — хотя мы только начали. В какой‑то момент я реально перестал понимать, где заканчивается их игра и начинается живое любопытство: настолько органично они переключались между капризным ребенком и обычными взрослыми, которые вроде как слушают. Я старался говорить проще, не срываться, хотя внутри уже потряхивало.

Когда я все‑таки закончил, повисла пауза, они переглянулись. «Материал знаешь хорошо, объясняешь спокойно, не сорвался — это плюс, — сказал Олег. — Но ты слишком лезешь в дебри. Детям не нужно, чтобы ты объяснял про электроны и кристаллическую решетку — им достаточно понять, что вот тут проводник, тут диэлектрик, и все это работает в фонарике». Директриса кивнула: из‑за того, что я все время норовил копнуть глубже, дети (в ее случае — она сама) начинали путаться и задавать еще больше нелепых вопросов. «Ты как будто не можешь остановиться вовремя», — добавила она. Но, в общем, сказали, что подход у меня серьезный, и я принят.

Хватило первых 10 минут уже настоящего занятия, чтобы понять, в чем суть этой работы. Я весь этот месяц готовился общаться с уменьшенной версией взрослого человека (вроде маленьких студентов). Оказывается, то, как вы представляете шестилетних детй, «задающих сотни вопросов» — даже близко не соотносится с настоящими. Берите больше. Они задают кучу вопросов, и вопросы эти чаще бессмысленные — по крайней мере, до того момента, пока не приходишь домой и перед сном сам не задумываешься: а какого цвета интернет?

У детей в этом возрасте обратная связь прилетает очень быстро. Вы еще не договорили предложение, а уже слышите реакцию — причем не от одного ребенка, а сразу от нескольких, хором, вразнобой, каждый со своим комментарием или вопросом. У вас просто физически нет той паузы, за которую взрослый успевает подумать, прежде чем что‑то спросить или возразить. Дети реагируют мгновенно и одновременно. Из‑за этого я начинал нервничать почти на автомате: меня вроде как со всех сторон одновременно дергают за рукав словами. Но виду показывать нельзя — нельзя раздражаться, нельзя повышать голос, тем более ругаться. Приходится держать лицо и терпеливо разбираться с каждым по очереди, будто их не 12, а один.

Это как спор с человеком, в чьей компетенции вы абсолютно уверены — что она нулевая. Только их целая дюжина, и все они спорят одновременно.

Бесплатный базовый курс по JS

Рассказываем, как работать с переменными, типами данных, функциями и о многом другом!

Начать изучение →

Первый урок

Готовясь к первому занятию, я обрисовал себе такую картину: сидят дети, у каждого ноутбук, открыт Scratch — тот самый, с блоками‑паззликами, только тут заточенный под заранее собранного робота. Я рассказываю тему, они кивают, тихонько тащат блоки мышкой, собирают что‑то вроде «вперед, пауза, поворот», в конце роботы едут куда надо. Красота, в общем. Но только в голове.

На деле — захожу в класс, а там уже стена звука, а я еще «здравствуйте, ребята» толком не сказал. Их много, у каждого свое мнение о том, что сейчас должно и не должно происходить, и ни одно из этих мнений с моим планом урока, естественно, не совпадает.

Кто‑то требует вернуть прежнюю преподавательницу, а я вообще без понятия, кто это. Кто‑то тянет за рукав — смотри, мол, на моего робота, — а я еще ничего не успел объяснить. Кто‑то орет как резаный, без повода, чисто по приколу.

Короче, где‑то среди всего этого гвалта до меня стало доходить то, что мне почему‑то никто заранее не сказал. Моя задача на этом занятии вообще не датчик линии объяснить. Задача — удержать в одной комнате 12 разных направлений внимания и развернуть их хоть примерно в одну сторону, желательно ту же, куда должен ехать робот. Программирование тут было поводом в лучшем случае — чтобы все собрались в одном месте.

Сам робот, кстати, занятный. Готовое решение для франшизы этих детских клубов: корпус из оргстекла, два моторчика с колесами снизу, датчик линии, светодиоды по бокам, провод для прошивки торчит. По идее все просто — датчик видит черную полосу на белом листе, робот по ней едет, светодиоды моргают красиво.

Даже жалко было этих роботов. Почему? На одном из занятий первой темой была техника безопасности, и главное правило звучало так: заранее вывести себе на монитор кнопку «стоп», чтобы, если собранный в Scratch скрипт сработает не по задуманному сценарию, можно было вовремя остановить игрушку. Разумеется, меня «все послушали» и «все поняли», поэтому через минуту роботы один за другим шлепались со стола.

Забавно в контексте рассказа о работе с детьми вообще упоминать слово «план». Но, согласно методичке, он был, и иногда даже удавалось его придерживаться.

Сначала теория, потом открываем Scratch, собираем блок «если видит линию — едет прямо, не видит — поворачивает». Все, робот едет по маршруту. Но чаще было так: я фразу про датчик еще не договорил, а трое уже включили роботов и пустили гулять по столу без единой строчки кода — просто посмотреть, поедет или нет. Оно и не плохо, ребенок сначала тыкает, а потом уже, может быть, спросит, почему так вышло. Им не нужна теория, чтобы начать действовать — им нужно действие, чтобы вообще начать что‑то понимать.

Один робот доехал до края стола и повис прямо на краю, держась на одном колесе. У второго робота ребенок отсоединил провод питания, чтобы посмотреть, что там внутри. Ну а как иначе. У третьего даже был код! И вместо прямой линии он уверенно рисовал дугу в сторону соседней парты.

Все это одновременно с тем, как кто‑то просится в туалет, а следом сразу его друг — да еще так палевно. Я-то не лыком шит, понимаю: рассчитывали, что я забуду, кто уже вышел. В такие моменты проявления непоколебимой стрессоустойчивости я почему‑то каждый раз вспоминал свою бедную школьную учительницу английского. Только к концу первого занятия до меня дошло, насколько это большой труд.

Самое грустное открытие первых занятий — некоторые дети не хотят вообще ничего. Многие родители просто навязывают своим детям этот кружок. Особенно обидно, когда понимаешь элементарность проблемы, которую предлагаешь решить, и вроде ребенку нужно сделать всего пару лишних действий, но он предпочитает списать или начинает торговаться, лишь бы этого не делать. И в этом я вижу себя в прошлом. Двоякость ситуации поражает и заставляет задуматься.

Так чему же меня научили дети

У меня бывали ситуации, когда я чувствовал то же самое, что на уроках чувствовали эти дети. Когда не хочется ничего решать и даже если более опытный человек будет готов помочь решить задачу и научить чему-то — я этого не восприму, потому что мне это неинтересно. Но сейчас я выкладываюсь по полной, придумываю, как обыграть скучную тему через игру, стараюсь зажечь глаза — а в ответ ровный, вежливый ноль. Робот катается, светодиоды моргают, а ребенку откровенно все равно. С этим оказалось сложно смириться.

Зато прямо на этих занятиях я поймал себя на моменте, который меня реально удивил. Я тоже торговался с детьми. «Соберешь схему — покажу секретную функцию робота». «Посидишь тихо пять минут — потом сам порулишь». И в какой‑то момент дошло — я это уже видел. Не придумал сейчас, а именно вспомнил. Так делали мои собственные учителя в школе. Я не подражал специально, никто меня этому не учил — просто где‑то на подкорке лежит эта модель поведения, и в стрессовой ситуации мозг сам достает ее из архива. Оказывается, строгие с виду преподаватели — не деспоты, им просто нужна элементарная дисциплина, чтобы вообще было кого учить.

Все эти вещи наталкивают на мысль, что вся идея образования по сути — одна большая метафора, и на самом деле иллюстрация того, как мы воспитываем самих себя, учимся договариваться с внутренним ребенком.

Еще я неожиданно для себя прокачал микроменеджмент задач. В классе на три часа приходится буквально жить как процессор: каждый ребенок — отдельное прерывание, у каждого свой приоритет, своя задача, и все это одновременно. Кто‑то не понял тему, кто‑то хочет в туалет, у кого‑то отвалился код, кто‑то хочет орать без причины — и все это нужно распределить по очереди, ничего не уронив. Раньше я думал, что многозадачность — это когда одновременно пишешь код и слушаешь музыку. Теперь знаю, что это когда 12 шестилеток одновременно требуют внимания.

Но самое важное я понял не сразу, а уже дома. Я шел на эту работу как на простой способ заработка: отработал норму — свободен. А по факту мне самому начало по‑настоящему хотеться, чтобы они хоть что‑то поняли. Оказалось, это интересная профессия — и я не был к такому готов. Во время пар я с бо́льшим рвением старался выучить ребят электрическим цепям и циклам, чем делал это в универе: там, где должен был учиться этому сам.

В тот вечер, после первой смены, когда детей развели по домам родители, я остался один в кабинете и выдохнул так, будто меня три часа мяли на самом болезненном массаже в жизни. На этот стон в коридоре появилась коллега, посмотрела на меня с уставшей улыбкой и прищуром, в котором было все понимание мира, и спросила: «Кайф?». Я выдавил вымотанное «дааааа». И это было правдой. Не передать словами, насколько я был уставшим. Дома я потом еще часа три осипшим голосом пересказывал девушке, какие забавные были дети, а горло так пересохло, что литр воды я залпом выпил.

Итог

Через пару дней такой работы очень приятно было понять, что я стал смотреть на мир немного другими глазами — с каким‑то нелепым, почти детским запасом добра и желания все вокруг разобрать по винтикам, разложить по полочкам и с улыбкой задаваться глупыми на первый взгляд вопросами. Детский взгляд на мир, оказывается, молодит не только тебя самого, но и решения, которые ты принимаешь. И этот эффект правда невозможно объяснить словами — его можно только словить на собственном опыте.