Недавно мне попался рилс* о том, что мы возвращаемся к устной культуре. Девушка в нем пересказывает эссе Роуз Хоровиц из The Atlantic «Конец чтения уже наступил» и говорит, что мы стали реже читать длинные тексты и из‑за этого по‑другому думаем и общаемся. Эссе, кстати, уже успели обсудить и в западном, и в русскоязычном интернете.

Мне стало интересно, что там такого, и я пошла читать его сама. Думала, быстренько пробегусь, а в итоге провалилась с головой и прочитала целиком в оригинале, потом полистала тред про нее на реддите, напоследок шлифанула мнением литературного обозревателя Дмитрия Горшенина. Выходит, рилс про конец чтения подарил мне два кайфовых вечера рисерча. Уничтожить читательскую привычку не получилось, шах и мат, рилсы!

Сразу предупрежу, букв здесь много, читать минут пятнадцать. Так что если дочитаете до конца, считайте это маленьким актом сопротивления. А почему сопротивления? Ну, придется дочитать.

Когда говорят о конце чтения, обычно думают про цифры, сколько книг в год мы теперь читаем и как сильно они упали. Я тоже с этого начинала, но чем глубже закапывалась, тем меньше меня волновали книги в штуках и тем больше интересовало, кто еще может пойти от пересказа к источнику и разобраться сам, и что будет с теми, кто не может. Почему я начала ставить вопрос именно так, вы поймете чуть позже.

Но начнем все‑таки с вопроса попроще. Мы правда отвыкаем читать длинные тексты или просто чаще узнаем новое как‑то по‑другому? Пока разбиралась, я успела и согласиться с Хоровиц, авторкой эссе (запомните фамилию, дальше буду называть ее так), и поспорить с ней, и поворчать, что в наше время такой херни не было. Вообще, всех бы привязать к батареям и заставить читать!

А еще я задумалась, почему мне самой так хочется защищать чтение. Дело в том, что надо знать мою маму. И нет, это никак не связано с батареями, вообще‑то это самая теплая часть текста!

Мама моет чашку

Моя мама — педагог по образованию и призванию (она бы стопроц так про себя не сказала и закатила глаза, но я за нее скажу). Ей всегда было интересно, как дети учатся и почему один способ что‑то объяснить работает, а другой нет, так что педагогический вуз она закончила явно не для галочки.

Я из‑за нее тоже знаю всякое любопытное про обучение детей. Ну например, что когда ребенок учит новую цифру, можно показать ему тройку и сказать «это три». А можно предложить нарисовать цифру пальцем на песке, вслух сказать «три», потом отсчитать три кубика. Тогда при обучении задействуются разные органы чувств и появляются ассоциации. Вот значок 3, вот слово «три», вот три настоящих предмета, которые можно потрогать. Сюда еще можно добавить песенку, танец, игру, чтобы у ребенка осталось больше зацепок.

Мама сильно этим увлеклась и перед открытием своего центра даже ездила в Москву встречаться с Николаем Зайцевым. Это педагог, который в 80-е придумал кубики Зайцева для обучения детей чтению. На них написаны склады, из которых ребенок собирает слова. Кубики бывают разного размера и цвета, а внутри у них разный наполнитель, поэтому кубики со звонкими согласными звенят, с глухими стучат, и ребенок может эту разницу потрясти в руках.

Теперь вернемся к моменту, когда у такого человека родилась я. Понятное дело, я стала полигоном для испытания всех педагогических экспериментов. Все это происходило со мной, претензий я не имею, так что давайте договоримся педагогические решения моей мамы не оценивать.

Меня начали учить читать в восемь месяцев. К слову, ходить я начала в девять, поэтому до букв мне пришлось буквально доползти. Из ватмана вырезали горизонтальные таблички и красной гуашью писали на них короткие фразы.

МАМА МОЕТ ЧАШКУ

БАБУШКА ГЛАДИТ СОБАКУ

Таблички раскладывали на полу, а я ползала и выбирала, где написано про маму, а где про бабушку. Так я запоминала слова целиком, как визуальные образы.

К двум годам я уже читала, причем этап чтения по слогам пропустила и сразу начала читать словами. Я люблю шутить, что я у матери экспериментальный ребенок. Тоже своего рода Зимний солдат, взращенный по секретной советской программе, знаете ли.

Когда мне исполнилось три, мама открыла в моем родном Гродно центр, где детей готовят к школе. Он работает уже 24 года. Короче, мама в итоге нашла дело своей жизни, а мне от всей этой истории досталась любовь к чтению и учебе. Узнавать новое мне до сих пор весело и прикольно. За это я ей очень благодарна.

Пока я писала эту статью, мне захотелось найти первоисточник для одной фразы из рилса (что нашлось, расскажу ниже). Сижу, открываю вкладку за вкладкой и вдруг понимаю, что веду себя точно как мама, когда она поехала в Москву спросить у Зайцева лично. Похоже, кроме умения читать, мне досталась от нее привычка идти к источнику и разбираться самой.

Так что заголовок про конец эпохи чтения я приняла близко к сердцу. Когда говорят, что исчезает что‑то дорогое тебе, хочется сразу согласиться, что все ужасно, и броситься это защищать. Но я решила сначала разобраться, что там на самом деле исчезает.

Что именно мы перестаем читать

Сама Роуз Хоровиц — журналистка The Atlantic, и пишет она об этом не первый год, еще в 2024-м у нее выходил текст о студентах элитных американских колледжей, которым трудно дочитать книгу целиком. Для эссе про конец чтения она собрала исследования, поговорила с преподавателями и, конечно, отвела несколько страниц древним грекам. Это закон жанра, пишешь о судьбе литературы, значит, где‑то на середине должны появиться Гомер, «Одиссея», конечно, Аристотель с Платоном и вон тот парень, он ведь грек, давайте его сюда. Но если серьезно, вывод про конец эпохи Хоровиц делает сама, сложив исследования и свои рассуждения, так что это ее интерпретация, и с ней можно спорить.

Главная ее мысль не в том, что мы мало читаем. Технически букв мы сейчас читаем очень много, каждый день через нас проходят сообщения, рабочие чаты, комментарии к видосам, просто все это короткое и вперемешку. Речь о другом, о привычке надолго оставаться с одним текстом, следить за мыслью автора, помнить, с чего он начал, и возвращаться к тому, что не получилось понять с первого раза. В текущем потоке контента этот навык просто некогда тренировать, а без практики он потихоньку отмирает, и, если верить Хоровиц, последствия уже видны.

Ее логическую цепочку я поняла так.

Например, в некоторых американских школах, о которых пишет Хоровиц, детям вместо целых книг задают отрывки с вопросами. Потом они приходят в университет, где нужно прочитать большую книгу и обсудить ее целиком. По рассказам преподавателей, студентам трудно удерживать внимание и следить за мыслью автора. Выходит, даже в престижный колледж можно поступить, так и не прочитав ни одной книги целиком.

Цепочка Хоровиц звучит логично, но если приглядеться, в ней спрятаны два разных утверждения, что (1) мы стали реже читать и что (2) нам стало труднее понимать прочитанное. Давайте посмотрим, что про каждое из них говорят цифры.

Мы просто выбираем другое?

В исследовании, опубликованном в iScience в 2 025 году разобрали данные 236 270 участников американского опроса об использовании времени за 2003–2023 годы, где люди рассказывали, чем занимались в конкретный день и сколько времени на это ушло. Доля тех, кто читал для удовольствия, упала с 28% в 2 004 году до 16% в 2023-м, причем аудиокниги тоже считались чтением. Внутренний сноб во мне уже набрал воздуха, чтобы возмутиться, какое же это чтение, но я сказала себе, дорогая, по какому лесу ты бежишь в каком веке ты живешь? Так что списать падение на то, что люди книги теперь слушают, не получится. Зато у тех, кто читал, времени на чтение стало даже чуть больше.

Получается, чтение реже встречается в повседневном досуге, а те, кто продолжает читать, уделяют ему больше времени. Первый намек на разрыв, к которому мы еще вернемся.

Но почему остальные читают реже? Человек мог весь день писать спеки в конфлюенсе, а вечером включить сериал. Мог уложить детей и уснуть рядом с ними или весь вечер скроллить тикток. Это придуманные мной примеры, но во всех случаях люди не читали по разным причинам. Исследование показывает, как люди тратят свободное время, но не говорит, стало ли им труднее читать.

А что у нас? По России я искала похожие данные за двадцать лет, но нашла только опросы о привычках. В обзоре ВЦИОМ «Книга в эпоху цифры» за 2 025 год в любви к чтению признались 66% опрошенных против 61% в 2017-м, а 29% сказали, что читают книги каждый или почти каждый день. Звучит обнадеживающе. Только в американском опросе люди описывали конкретный день, а ВЦИОМ спрашивал о привычках, так что сравнить эти цифры нельзя. Да и любить чтение и находить на него силы — не одно и то же. Ребята из ЛитРеса или других книжных сервисов, если вы это читаете, вот идея для исследования!

Мы разучиваемся читать?

В США есть национальная программа оценки знаний школьников NAEP (авторы инфокурсов, берите название на вооружение). В заданиях по чтению ученики читают художественные и информационные тексты, отвечают на вопросы, объясняют смысл написанного и оценивают аргументы автора. Например, в одном из заданий выпускникам дали прочитать эссе, а потом попросили выделить основную мысль автора. 

В результатах за 2 024 год средний балл американских двенадцатиклассников (это, если что, дети 17–18 лет) оказался на три пункта ниже, чем в 2019-м, и на десять ниже, чем в 1992-м. Ниже базового уровня оказались 32% учеников против 20% в 1 992 году.

Базовый уровень — это понять значение незнакомого слова по соседним предложениям, найти детали, которые подтверждают ответ, объяснить мотив поступка персонажа или сделать вывод из написанного. В 1 992 году до него не дотягивал каждый пятый выпускник, а в 2024-м — уже каждый третий.

Получается, можно прочитать каждое предложение и все равно упустить, почему автор пришел к своему выводу и чем его подтвердил. На уроке литературы это грозит максимум тройкой, а во взрослой жизни это базовый нужный навык. Вот вы берете кредит, и на десятой странице договора написано, как вырастет ставка после первого года. Вот к лекарству прилагается инструкция, и важная оговорка спрятана в третьем абзаце. Вот вы согласовываете ТЗ, где одно слово сдвигает сроки на месяц. Везде буквы прочитать мало, нужно понять, что из них следует, иначе легко подписаться под тем, чего не понял.

Что мы уже выяснили к середине статьи

• Читать для удовольствия стали реже. В обычный день книгу открывали 28% американцев в 2004-м и 16% в 2023-м.

• Понимать прочитанное стало труднее. Сделать простой вывод из прочитанного сейчас не может каждый третий выпускник американской школы, а тридцать лет назад был каждый пятый.

• Так что на вопрос из начала статьи, отвыкаем ли мы читать или просто выбираем другой досуг, ответ такой — и то, и другое.

Еще интересно, у кого именно это умение слабеет, а у кого остается.

Чтение становится навыком не для всех

У взрослых похожие навыки исследует международная программа PIAAC. На простом уровне достаточно найти прямо написанный ответ в коротком тексте. На сложном нужно разобраться в нескольких страницах, сопоставить разные источники и оценить, где информация надежнее.

В отчете ОЭСР за 2 024 год результаты сравнили с предыдущим циклом примерно десятилетней давности. В большинстве стран, которые участвовали оба раза, средние результаты остались на прежнем уровне или снизились. В Финляндии и Дании они выросли.

А теперь самое важное. Во многих странах сильнее всего упали результаты в группе с самыми низкими баллами, а в группе с высокими они сохранились или выросли. С досугом мы видели похожую картину. Читающих стало меньше, зато те, кто читают, читают больше.

У исследователей чтения для этого даже есть название, эффект Матфея, по строке из Евангелия «всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».

Работает эффект Матфея примерно как сложные проценты. Кто много читает, тот набивает руку, поэтому читать ему становится легче, и он читает еще больше. А кто читает мало, тому каждый новый текст дается тяжелее, и читать хочется еще меньше. Так разрыв между ними с каждым годом растет. Богатые богатеют, начитанные начитываются.

Получается, чтение не заканчивается, оно становится навыком, который есть не у всех.

А теперь представьте человека на неудачной стороне этого разрыва. Прочитать или послушать объяснение он может, а вот понять, правда ли из написанного следует вывод, ему уже трудно. Кто тогда сильнее влияет на его решение, он сам или тот, кто ему все объяснил?

Чтобы понять, насколько это важно, давайте посмотрим, что происходит с мыслью, когда ее пересказывают, что в ней остается, а что теряется.

Вернемся к девушке из рилса

В ролике, с которого все началось, мне запомнилась мысль, что даже наши переписки устроены как устная речь. Мы быстро отвечаем, перебрасываемся знакомыми фразами или реагируем на чужую реакцию, и вроде бы пишем, а по сути разговариваем. Для этого есть термин вторичная устность, и это отдельная большая тема, в которую легко провалиться (если захотите, на Хабре есть отдельная статья об этих идеях). Но вспоминаю я его здесь по другой причине. В рилсе термин приписывают Маршаллу Маклюэну, и это та самая фраза, для которой я искала первоисточник. Нашлось другое, термин ввел Уолтер Онг в книге Orality and Literacy 1 982 года. Мелочь, конечно, но хорошо показывает, почему даже после классного пересказа стоит открыть источник.

Второй пример в самом конце рилса. Там говорится, что глубокое уединенное чтение уходит в прошлое, а ведь последние пятьсот лет оно было нормой. Звучит красиво, но нормой для кого? Долгое время читать умели далеко не все, да и книги были не у каждого, так что вряд ли большинство людей пятьсот лет подряд проводило вечера с книжкой. Чтобы это проверить, придется разбираться, кто и когда умел читать и у кого были школы и библиотеки. Одна эффектная фраза, а за ней целое исследование.

Я, конечно, не жду от трехминутного рилса такого глубоко рисерча. Свою задачу он выполнил, мне захотелось разобраться в теме. А дальше у каждого зрителя развилка. Можно запомнить пару фраз про конец эпохи чтения и похвастаться перед друзьями в баре, а если еще ввернуть пару крутых фамилий, то всё, вы великолепны, и друзья понесут это дальше. А можно открыть длинный текст и обнаружить, что там гораздо больше сомнений, исключений и оговорок.

Помните разрыв между читающими и всеми остальными? Вот он, в действии. Рилс у всех один и тот же, но одни идут от него дальше, а для тех, кому длинный текст дается с трудом, рилс оказывается и входом в тему, и выходом из нее. Вот здесь и прячется главная проблема. Как вход короткое видео работает прекрасно, а вот когда оно становится еще и выходом, все, что в нем упрощено или перепутано, просто становится знанием. К этой разнице между входом и выходом я еще вернусь в конце, а пока посмотрим, что именно теряется при пересказе.

Что теряется при пересказе

Мне эта тема интересна по двум причинам. Во‑первых, я веду телеграм‑канал и, ясен красен, постоянно что‑то в нем пересказываю. Во‑вторых, я обожаю интересные факты и вечно рассказываю их друзьям. Вот такой я человек, узнаю что‑нибудь любопытное и немедленно иду всем рассказывать, независимо от того, спрашивали меня или нет.

Я сама немножко девушка из рилса, и каждый раз, пересказывая исследование, решаю, какими словами о нем рассказать. Допустим, в эксперименте не нашли разницы между двумя форматами. Можно так и написать, а можно сократить до «ученые выяснили, что разницы нет», так быстрее и увереннее. Только тогда потеряются размер выборки, методология и маленькая, но важная разница между «эффекта не нашли» и «доказали, что эффекта нет».

То есть мысль стала не просто короче, она звучит увереннее, чем в исследовании, и что работает шире, чем на самом деле. А тот, кто не пойдет в источник, об этом так и не узнает.

Звучит как первая лекция на журфаке (где я, кстати, не училась, но догадываюсь), я знаю. Можно было бы на этом и закончить, проверяйте источники, дети. Только давайте честно, все и всегда факт‑чекать не будут. Если бы было так, мы жили бы в совсем другом мире. Да и у меня самой далеко не на каждый пост находится два вечера рисерча.

Интереснее другое. Если сложить все, о чем шла речь выше, картина получается такая. Удерживать длинную мысль и делать из текста выводы становится труднее все большему числу людей, и мы все чаще отдаем эту работу на аутсорс коротким видео, телеграм‑каналам и нейросетям, которым скармливаем длинные статьи с просьбой «коротко, по пунктам».

Получается замкнутый круг. Чем труднее человеку разобраться в тексте самому, тем чаще он полагается на пересказ и тем реже замечает в нем ошибки. Заставить всех проверять источники не получится, поэтому планку приходится держать тем, кто пересказывает, то есть авторам каналов, коллегам, которые пишут документацию, и нам с вами на Хабре. Для читателя, который дальше нашего текста не пойдет, все, что мы вырезали ради краткости, просто перестает существовать. А самому читателю стоит хотя бы помнить, что любой пересказ — это чужой выбор главного, и неважно, сделал его человек или нейросеть.

Кстати, эта статья — тоже пересказ. Если тема отозвалась, сходите к Хоровиц в оригинал и проверьте, правильно ли я ее поняла. Например, большой кусок про политику я сюда не взяла по правилам площадки, а без него часть ее тревоги понять сложнее. Вот вам и еще один пример того, что теряется при пересказе.

Чтение как акт сопротивления

Ты это то как ты сопротивляешься и больше почти ничто. — Шило

В начале я в шутку предлагала привязать всех к батареям и заставить читать, но мама на это только закатила бы глаза, она‑то знает, что из‑под палки чтение не полюбишь, и даже цифру три веселее учить с песенкой и кубиками.

Хотя сопротивляться, кстати, есть чему, потому что чтение вообще‑то совсем неестественное для нас занятие. Говорить ребенок учится почти сам, просто потому что вокруг все разговаривают, а читать его приходится учить. Письменности всего несколько тысяч лет, и отдельный отдел для нее мозг отрастить не успел, поэтому каждый раз приспосабливает под буквы зоны, которые эволюция готовила для другого, например для распознавания лиц и предметов. Исследовательница чтения Мэриэнн Вулф так и начинает свою книгу Proust and the Squid, «мы не рождены для чтения», а дальше рассказывает, как мозг этому все‑таки учится.

С умением долго держать в голове чужую мысль то же самое, этому нужно тренироваться. Раньше она получалась почти сама собой, по крайней мере у тех, кто умел читать и имел доступ к книгам, ведь отвлекаться было особо не на что, и вечером можно было заскучать и почитать. Сейчас внимание с утра до вечера разлетается на чаты, ленту, уведомления и видосы, и книга проигрывает им всем просто потому, что она труднее.

И вот что мне кажется важным. Мы учим детей так, как учили нас, и по привычке думаем, что раз ребенок знает буквы, то и длинные тексты читать научится сам. Но то, что раньше тренировалось само собой, теперь само уже не натренируется. Об этом стоит думать как об отдельном навыке, который нужно специально растить и у детей, и у себя.

Лучшая иллюстрация этой мысли, которую я вспомнила, — социальная реклама Роспечати «Занимайся чтением», где классики превратились в фитнес‑тренеров. Пушкин в спортивном костюме и со свистком советует начинать с небольших текстов и постепенно увеличивать нагрузку, Чехов обещает, что три подхода по семь страниц в день дадут результат через неделю, а Толстой уверяет, что второе дыхание откроется на 500-й странице.

Так что сопротивляться я предлагаю привычке отдавать свою голову на аутсорс целиком. Можно в итоге решить, что текст плохой и дочитывать его незачем, главное, чтобы это решение было вашим.

При этом воевать с технологиями я не призываю. Эту статью я прочитала с экрана компа, Онга нашла через ИИ‑сниппет гугла, а в весь этот рисерч меня вообще отправил рилс. Короткий формат контента прекрасно работает как вход в тему, и сопротивляться стоит только моменту, когда он становится еще и выходом.

Только такая возможность есть не у всех, и, если вспомнить эффект Матфея, я оказалась на удачной его стороне случайно, просто потому, что чтение для меня с самого начала было игрой. Но навык, который достается по везению, так себе основа для мира, где столько решений принимается на основе прочитанного.

Закончилась ли эпоха чтения, я не знаю, после эссе Хоровиц вопросов у меня стало только больше, и это, наверное, лучшее, что может сделать длинный текст. Но одно я теперь понимаю точно, конец чтения вряд ли наступит однажды утром для всех сразу, по заголовку в The Atlantic. Он складывается из мелочей, и у каждого он свой. Пролистнул длинную статью, поверил выжимке нейросети, запомнил красивую фразу из рилса и пошел рассказывать ее в баре. По отдельности ничего страшного, но каждый такой раз мы соглашаемся, что главное за нас уже выбрали, и если таких разов набирается много, навык незаметно пропадает.

Сопротивление складывается из таких же мелочей, только в обратную сторону. Открыть оригинал вместо выжимки, дочитать длинный текст, перечитать абзац, который с первого раза ускользнул. Те самые три подхода по семь страниц, как советовал Чехов с плаката.

И если вы дочитали эту статью до конца, то вы уже сопротивляетесь. По‑моему, прекрасно.

*принадлежат компании Meta, признанной экстремистской в РФ