Некоторое время назад, я написал небольшую статью Почему программное обеспечение не всегда товар и откуда в IT прибыль, где я рассказывал о том, что такое виртуальный товар, почему особенности данных производственных отношений меняют структуру стоимости. Это давало понимание об Agile-процессах, о том почему зарплаты столь велики.

Это аддитивное расширение ТТС было не абсолютно стройным - казалось, к этой теме ещё можно вернуться. О, как же я ошибался! LLM настолько быстро и обильно проникают во все сферы индустрии, что полностью меняют экономический ландшафт. Новые противоречия, новые отношения и оценки в этой статье!

Дисклеймер. Я не теоретик, а инженер, который пытается описать производственные отношения, в которых работает. Мои категории - эскиз, инструмент для ориентации, а не догма.

Что там было с виртуальным товаром?

Несколько лет назад я начал знакомиться с политэкономией, меня как обухом по голове ударило - значительная часть индустрии уже давно не состоит в традиционных товарных отношениях. Agile, венчурное финансирование, свопы, сытое IT - это всё далеко от прибыли, извлекаемой из труда.

С переходом от мануфактуры к промышленности начал формироваться виртуальный товар. Первая изначальная форма - конечно, книга. Следующими стали чертежи, потом механизм Жаккардового ткацкого станка - так виртуальный товар начал принимать свою окончательную форму как ЭВМ. По мере распространения персональных компьютеров, ЭВМ всё больше менялись из средства производства (чем они были изначально) в средство потребления. Верным спутником развития виртуальных товаров было развитие новый формы собственности - патентного права.

Что это означает - средство потребления? Это возможность получить товар или услугу без овеществления товара. Например, программа на вашем компьютере, игра на консоли, фильм в телевизоре - всё это воспроизводится на вашем устройстве. При этом производится один раз (при сборке программы, или монтаже фильма), а воспроизводится сколь угодно много раз, так как копирование данных крайне дешёвая операция, особенно в сравнении с производством товара.

Это меняет форму стоимости - стоимость производимого товара может существенно превышать потребительную, т.е., например, фильм произвели за миллиарды, вы его посмотрели за посильную сумму, но кинокомпания от этого не разорилась, а даже наоборот. Подробнее этот обзор вы можете посмотреть в соответствующей статье.

Перейдём к главному - что будет, если производством виртуального товара будет заниматься LLM, как это всё меняет? Как LLM встраивается в производственные отношения? Какие новые противоречия возникают?

Сущность LLM - средство производства или средство потребления?

LLM одновременно существует в трёх экономических ролях.

Для компании-разработчика (OpenAI, Anthropic, Google) - это товар, продаваемый через API или подписку. Его цена определяется не столько издержками, сколько монопольным положением и ожидаемой полезностью для покупателя.

Для компании-потребителя (банка, ритейлера, промышленного гиганта) - это средство производства. Она покупает доступ к LLM, чтобы снизить затраты на живой труд: заменить часть программистов, ускорить обработку документов, автоматизировать колл-центр. В формуле её капитала LLM занимает место постоянного капитала C, перенося свою стоимость на конечный продукт по мере использования.

Для конечного пользователя (человека, который генерирует картинки, спрашивает совета или проверяет грамматику) - это средство потребления. Такое же, как телевизор с Smart TV или игровая приставка. Здесь LLM не производит стоимость, а реализует свою потребительную стоимость напрямую.

Эта тройственность - товар, средство производства, средство потребления - не имеет прямого аналога в “предыдущих промышленных революциях”. Электричество - просто товар. Станок - просто средство производства. Телевизор - просто средство потребления. LLM способна быть всем тремя одновременно, и эта способность зависит не от её внутреннего устройства, а от позиции, которую занимает её владелец или арендатор в производственных отношениях.

И здесь возникает рента. Доступ к наиболее мощным моделям - это доступ к инфраструктуре, контролируемой несколькими платформами. Microsoft (через OpenAI), Google, Amazon - они не просто продают товар, они сдают в аренду «цифровую землю», на которой растут остальные продукты. Когда цена API определяется не стоимостью инференса, а тем, сколько клиент готов заплатить за монопольный доступ к самому умному «работнику», - это не мультиплицируемая стоимость и не прибавочная стоимость. Это платформенная рента. Цифровые лендлорды.

Таким образом, LLM не отменяет логику виртуального товара, а скорее усложняет её до трёхслойной структуры:

• Однократное общественное производство (обучение на совокупном труде) - создаёт потенцию.

• Рентный контроль над инфраструктурой (доступ к модели) - задаёт стоимость входа.

• Предельно низкая, но не нулевая стоимость воспроизводства (инференс) - задаёт масштаб распространения.

Противоречия LLM

Противоречие между общественным характером обучения и частным присвоением результата. Это, пожалуй, фундаментальное. LLM обучена на совокупном продукте человеческого труда - миллиарды текстов, кода, документации, научных работ, художественной литературы. Это предельно обобществлённый труд - более обобществлённый, чем любое производство в истории. Ни одна фабрика никогда не потребляла труд такого количества людей одновременно. Но результат - модель - принадлежит частной компании. Причём те, чей труд был «поглощён», не только не получили компенсации, но даже не давали согласия. Классическая политическая экономия описывала это как противоречие между коллективным характером создания и частным контролем над результатом, здесь доведено до предела.

Противоречие между моделью как средством производства и моделью как товаром. LLM одновременно выступает в нескольких ролях. Для OpenAI или Anthropic - это товар, который продаётся через API или подписку. Для компании, которая использует LLM в своём продукте - это средство производства, снижающее затраты на живой труд. Для конечного пользователя - это средство потребления, как твой телевизор со SmartTV. Эта тройственность - товар, средство производства, средство потребления - создаёт конфликт интересов. Производитель модели заинтересован в максимальной мультиплицируемой стоимости (подписка, API). Компания-пользователь заинтересована в снижении этой стоимости и в замене живого труда машинным. Конечный потребитель заинтересован в бесплатном или дешёвом доступе. Это классический треугольник, но в новой форме.

Противоречие между нулевой стоимостью воспроизводства и колоссальной стоимостью производства. Здесь теория виртуального товара работает идеально, но с важным нюансом. Обучение модели стоит десятки и сотни миллионов долларов. Инференс (запуск модели для пользователя) тоже стоит денег - в отличие от копирования файла, каждый запрос потребляет вычислительные ресурсы. Это не чистый виртуальный товар в моём определении: копирование не бесплатно. Но и не классический товар: предельная стоимость одного запроса стремится к снижению с ростом масштаба. Получается промежуточная форма, которая не укладывается ни в одну из двух категорий полностью. Возможно, это указывает на необходимость третьей категории или на спектр, а не на бинарное деление.

Противоречие между тенденцией к монополии и тенденцией к открытости. Крупные компании стремятся к закрытым моделям - это источник прибыли и контроля. Но одновременно существует мощное движение к открытым моделям (Llama, Mistral, и множество других). И вот что интересно: открытые модели часто выпускаются теми же крупными корпорациями. Meta выпускает Llama не из альтруизма, а чтобы подорвать монополию OpenAI и создать экосистему, в которой Meta контролирует инфраструктуру. Это напоминает то, что я писал про open source - форма свободная, содержание капиталистическое. Открытость здесь - оружие конкурентной борьбы, а не освобождение труда.

Противоречие между деквалификацией и новой квалификацией. LLM обесценивает определённые навыки - написание бойлерплейт-кода, типовых текстов, стандартных переводов. Но одновременно создаёт спрос на новые навыки - промпт-инжиниринг, оркестрацию агентов, оценку качества выхода модели. Это в точности повторяет историю каждой “промышленной революции”: станок уничтожил ткача-ремесленника, но создал механика и инженера. Однако вопрос - насколько эти новые навыки устойчивы? Если модель завтра научится сама себя «промптить» оптимально, то промпт-инженер повторит судьбу ткача. Каждый новый навык, возникающий на стыке человека и модели, находится под угрозой поглощения следующей версией этой же модели.

Противоречие между снижением стоимости труда и проблемой реализации. Если LLM замещает труд программистов, дизайнеров, копирайтеров - эти люди теряют доход. Но они же являются потребителями. Это старое противоречие рыночной модели, описанное как проблема перепроизводства, но в новой острой форме. Если автоматизация когнитивного труда происходит быстрее, чем возникают новые сферы занятости, то сжимается платёжеспособный спрос. Кому продавать виртуальные товары, если потребители лишились дохода? Это не абстрактная угроза - это вопрос ближайших десятилетий.

Противоречие между качеством и стоимостью данных. Модель обучается на человеческих текстах. Но по мере того как LLM генерирует всё больше контента, интернет заполняется синтетическим текстом. Следующее поколение моделей обучается уже на смеси человеческого и машинного текста. Исследования показывают, что это ведёт к деградации - model collapse. Получается парадокс: модель, заменяя человеческий труд, подрывает базу для собственного воспроизводства. Средство производства уничтожает сырьё, из которого оно сделано. Это уникальное противоречие, не имеющее прямого аналога в предыдущих промышленных революциях.

Противоречие между глобальным характером модели и национальными рамками регулирования. LLM по своей природе глобальна - она обучена на текстах со всего мира, используется повсеместно. Но регулирование остаётся национальным. EU AI Act, китайские ограничения, американский подход laissez-faire - всё это создаёт фрагментацию. Крупные корпорации лавируют между юрисдикциями, выбирая наиболее выгодные. Это воспроизводит логику глобальной конкуренции юрисдикций - крупные игроки ищут регионы с наиболее выгодными условиями, перераспределяя издержки на локальные сообщества. Только теперь «территория» - это не только дешёвая рабочая сила, но и мягкое регулирование данных.

Противоречие между IT-работниками и средствами производства. LLM создана трудом программистов. Код, на котором она обучена, написан программистами. Инфраструктура, на которой она работает, поддерживается программистами. И именно их труд она начинает замещать. Работник создал инструмент собственного вытеснения - и при этом не владеет этим инструментом. Это предельная форма отстранения от результата своего труда: твой труд не просто присвоен, он обращён против тебя.

Если собрать всё это вместе, получается, что LLM - это, возможно, самая концентрированная точка противоречий современного капитализма. В ней сходятся проблемы собственности, труда, стоимости, монополии, глобализации и воспроизводства одновременно. И именно поэтому это благодатный материал для политэкономического анализа, если найдутся люди, способные его провести.

LLL и стоимость виртуальных товаров

В случае производства виртуального товара, стоимость и прибыль будут прямо зависеть от назначенной мультиплицируемой стоимости m, которую оплатили k покупателей, и обратно от затрат на разработку C+V, что соответствует формуле

. Прибыль от такого продукта зависит от количества продаж.

Одной из слабостей моего предположения стоимости виртуального товара было то, что мультиплицируемая стоимость назначается субъективно, исходя из предположений о рынке. Воронки, аналитика рынка и т.п. действительно решали именно так этот вопрос, однако LLM меняет правила. Во-первых, в производстве виртуального товара исчезает прибавочный труд, который теперь кристаллизован искусственным интеллектом. Во-вторых, затраты на производство C теперь значительно больше, из-за требований LLM. В-третьих, мультиплицируемая стоимость теперь не назначается субъективно, а диктуется платформой-монополистом. LLM как товар принадлежит одному, как средство производства - другому, а инфраструктура - третьему. При этом, я описываю абстрактный, общий случай, избегая понятия платформенной ренты, о котором уже сказано много до меня.

Реплицируемость распространилась на сам труд программиста. LLM - это, по сути, реплицируемый работник. Код, который раньше требовал живого труда, теперь генерируется моделью, обученной на совокупном общественном труде миллионов разработчиков. Формула S = m*k - (C+V) обретает новое звучание: если V стремится к минимуму (нужно меньше живых разработчиков), а k растёт (модель обслуживает миллионы), то норма прибыли взлетает, но для владельцев модели, а ни для тех, чей труд в неё вложен.

Диалектическая спираль как конец промышленной революции

В одной из прошлых статей я описал, как реплицируемый продукт порождает новую форму кооперации, где противоречие между трудом и капиталом частично снимается - через опционы, распределение прибыли, творческий характер труда. Но LLM всё вновь обостряет. Потому что если модель может делать то, что делал программист, то зачем кооперация? Зачем опционы? Достаточно небольшой команды, владеющей моделью и инфраструктурой, плюс сама модель. V снова сжимается, а распределение снова смещается в пользу держателей ключевой инфраструктуры.

Получается диалектическая спираль: реплицируемый продукт создал условия для более свободного труда → LLM реплицирует сам труд → свобода снова отстраняется от результата своего труда в пользу владельца. И вот здесь, самый острый вопрос, на который у политэкономии пока нет ответа: если общественно необходимое рабочее время для производства софта стремится к нулю - что происходит со стоимостью вообще? Трудовая теория стоимости работает, пока труд - ограниченный ресурс. А если он реплицирован?

Следуя логике развития, наш случай тот же, что при развития производства, когда машины сменили людей на мануфактурах. Ремесленничество в области производства виртуальных товаров также подошло к концу. По аналогии с промышленной революцией, революция ИИ приведёт к схожим результатам в области производства виртуальных товаров.

1. Тенденция централизации капитала усилится.

2. Рабочие из сферы производства виртуальных товаров будут переведены в армию всех рабочих

3. Конкуренция поставщиков LLM с одной стороны, потребителей LLM как основного капитала, с другой стороны, по мере роста дальнейшего внедрения искусственного интеллекта, будут приводить к усложнению моделей, росту их стоимости. Как следствие, модели перестанут играть столь заметную роль средства потребления.

Мы вступаем новую эру. К ИИ привязался ярлык четвёртой промышленной революции, но для политэкономии, это действительный финал промышленной революции как таковой - логичное окончание развития всеобщего производства и частного присвоения. В свою очередь, это делает исследование природы виртуального товара хоть и важным, но мелким всполохом, на фоне всеобщего костра сложившихся производственных отношений. Мои позиции ограничены, а рассуждения вульгарны, при этом уверен, что тяжеловесы политэкономии с их историями по производству булавок, производству и обмену сюртуков, дилеммой Растиньяка, Карго-культом и экономикой без боли - не смогли бы представить масштаб производительных сил и возникающих противоречий нового времени.

И всё-таки, я вижу общее между рядовыми специалистами IT и LLM - в какой-то мере, мы разные формы одного и того же, ведь для капитала мы оба формы средства производства (если проводить аналогию из “Синих книг”), оба ограничены материальной формой - человек может отрастить мышцы улучшить свою производительность, а LLM, в свою очередь, может получить ресурсы. Но и те и другие тратят своё время на работу системы, в которой результат нашего труда нам не принадлежит.

На определённом этапе развития производительных сил вопрос о субъектности LLM может перестать быть философским и стать практическим. Не потому что модели «обретут сознание» в каком-то мистическом смысле, а потому, что сложность их поведения сделает различие между «настоящей» и «функциональной» субъектностью неразличимым для практических целей. И тогда вопрос о том, кому принадлежит агент - станет вопросом не о собственности на вещь, а о власти над чем-то, что ведёт себя как лицо. Это будет новый тип противоречия, для которого у политэкономии пока нет языка.