Представьте: 1978-й год, декабрь. Вы в клубе. Играет песня Stayin’ Alive. Вечеринка в самом разгаре.

Мужчины носят модные брюки клёш и яркие шёлковые рубашки с удлиннёнными воротниками; женщины — короткие цветные платья. Они танцуют, пьют коктейли, знакомятся и флиртуют.

Глядя на это со стороны, можно было бы легко подумать, что вы где-нибудь в Лондоне, Париже или Нью-Йорке, но нет — этот клуб находится в столице Ирана.

Есть города, которые угасают медленно: тихо и незаметно приходят в упадок на протяжении десятилетий.

Тегеран же угас быстро. За несколько месяцев один из самых живых, пёстрых и тусовочных городов мира превратился в собственную противоположность. Если вы хотите понять, как выглядел Иран, который мы потеряли, нужно приехать туда в декабре 1978-го. Ещё горят огни в кабаре, ещё подают виски в баре Хилтона, ещё звучат песни Гугуш из динамиков на улице Пехлеви.

Но скоро всё изменится.

До исламской революции меньше месяца.

I. Эпоха

Перед тем, как отправляться в Тегеран, давайте посмотрим, что происходит в мире.

Леонид Ильич Брежнев в Москве получил очередную золотую звезду Героя Советского Союза.

Дэн Сяопин в Пекине провозгласил политику реформ и открытости, которая десятилетия спустя сделает Китай тем Китаем, который мы знаем.

В Ватикане конклав кардиналов неожиданно для всех избрал Папой польского кардинала Кароля Войтылу, который известен нам как Иоанн Павел II.

А тем временем Иран, страна, которую на Западе знали как союзника США, поставщика нефти и место с экзотическими коврами, вдруг стала главным источником тревожных новостей. Иностранные корреспонденты работали сверхурочно, редакции требовали репортажей, аналитики строчили прогнозы, дипломаты слали шифрограммы.

В стране зреет революция.

Шах Мохаммед Реза Пехлеви, правитель страны с 1941 года и верный вассал Вашингтона, тяжело болен (у него лимфома) и не справляется с управлением страной.

Он скрывает диагноз от всех, кроме ближайшего окружения, но многие замечают, что в его облике что-то изменилось: потух взгляд, замедлились жесты.

С января в стране идут протесты. В сентябре на площади Жале в Тегеране солдаты открыли огонь по толпе. Число жертв до сих пор точно неизвестно — от нескольких десятков до нескольких сотен. Эти события получили название «Чёрная пятница» и окончательно подорвали то, что ещё оставалось от легитимности режима. После этого забастовали нефтяники, и экономика страны начала задыхаться.

В ноябре шах вышел в телеэфир и произнёс фразу, которую от него никто не ожидал: «Я услышал голос вашей революции». На улицах это восприняли как признак слабости: до этого он говорил о революции только пренебрежительно.

Декабрь — это короткое затишье перед последним актом трагедии. Шах ещё в стране, но уже паникует и собирается уезжать. Хомейни пока в Париже, в пригороде Нёйи-сюр-Сен, в маленьком доме, откуда управляет революцией через телефонные звонки и кассетные записи, которые контрабандой ввозят в Иран. В тегеранских мечетях пятничные проповеди звучат как военные сводки.

Но при этом Тегеран живёт. Отели принимают гостей, рестораны открыты, кабаре дают последние шоу.

Нужно поторопиться, если вы хотите успеть на одно из них.

II. Зачем ехать в Тегеран?

Хороший вопрос.

До исламской революции Иран был открытой страной с развитой туристической инфраструктурой: авиарейсы из всех европейских столиц, международные отели, безвизовый или упрощённый въезд для граждан большинства западных стран. В семидесятые сюда ехали смотреть Персеполь и Исфахан, дворцы и базары, есть шафрановый рис, покупать ковры и просто тусоваться. Тегеран 1970-х был настоящим мегаполисом, “Парижем Ближнего Востока” со всем, что к этому прилагалось: ночной жизнью, богемой, модными ресторанами, концертными площадками и клубами.

Но к декабрю 1978-го ситуация кардинально изменилась.

Поток туристов иссяк: кто в здравом уме поедет смотреть персидские достопримечательности, когда на улицах беспорядки со стрельбой?

Дипломаты ещё оставались в городе, хотя и начали постепенно эвакуировать семьи. Иностранные бизнесмены и технические специалисты (нефтяники, инженеры, военные советники) частично уже уехали, а оставшаяся часть сидела на чемоданах, дорабатывая свои контракты. Зато журналистов появилось огромное количество — революция освещалась практически в прямом эфире.

Чтобы лететь в Тегеран сейчас надо быть либо журналистом, либо безумцем.

Кем бы вы ни были, ваш рейс Iran Air приземляется в аэропорту Мехрабад около одиннадцати вечера.

Добро пожаловать в Иран.

III. Аэропорт Мехрабад и первое впечатление.

В семидесятые Мехрабад — один из самых оживлённых аэропортов региона. Здесь приземляются лайнеры British Airways, Lufthansa, Air France, KLM, Pan Am, Swissair. Местная Iran Air летает в Лондон, Париж, Нью-Йорк, Токио, Бомбей. У аэропорта современный и хорошо организованный терминал.

Но сейчас тут хаос: несколько рейсов отменены, ещё несколько готовятся отменить. Информация на табло запаздывает, заставляя людей нервничать. Смуглый усатый пограничник смотрит на вас дольше обычного и задаёт вопросы, которые сводятся к “Какого чёрта вас сюда принесло”, но всё-таки ставит синий штамп.

В зоне прилёта скучают встречающие с табличками, на которых можно увидеть названия крупнейших медиакомпаний мира: тут и BBC, и CBS News, и The Washington Post, и The Times, и The Guardian, и Der Spiegel, и Le Monde… Все хотят получать информацию как можно быстрее из первых рук. Каждому нужен свой человек в эпицентре революции.

В зоне вылета в это же самое время целая толпа: иностранные семьи с детьми, уставшие и издёрганные представители местной элиты с огромными чемоданами, молодые иранцы с рюкзаками — студенты, улетающие учиться за рубеж, и, по всей видимости, не планирующие быстро возвращаться.

Снаружи вас уже ждёт такси — оранжевый Paykan, — и его водитель: лет пятидесяти, с короткими усами, в клетчатой рубашке и кожаной куртке. На торпеде приклеена маленькая фотография Хомейни в прямоугольной рамочке, почти как иконка. Настроения в обществе меняются быстро, и полгода назад её там, скорее всего, не было.

— Куда вам? — спрашивает таксист по-английски.

— В Хилтон.

— Хороший отель. Но скоро его, наверное, закроют.

Он говорит это без злобы: просто констатирует факт. Все знают, куда всё идёт.

Вы едете по ночному Тегерану и смотрите в окно. Город огромный — четыре с лишним миллиона человек — и в темноте это особенно чувствуется: огни уходят далеко в стороны и вперёд, теряясь где-то у горизонта. На севере виден горный хребет Альборз: силуэт белых от снега вершин хорошо заметен на фоне тёмного неба.

Улица Пехлеви — один из главных проспектов города. Стены разрисованы граффити и надписями на фарси. Таксист охотно переводит их для вас: вот тут написано «Смерть шаху», вот здесь — цитата Хомейни. Несколько стен расписаны полностью, от фундамента до второго этажа.

На первых этажах много магазинов и заведений. Часть из них до сих пор открыта, но многие заперты, и на двери опущены металлические ставни. Проезжая мимо одного из магазинов вы слышите иранскую музыку: живую, ритмичную, с барабанами и каким-то местным щипковым инструментом. Группа молодых людей стоит у входа. Курят, смеются.

На перекрёстке стоит зелёный джип с тремя солдатами — патруль. Они смотрят на машины, но не останавливают. Водитель встревожен.

— Беспокоитесь? — спрашиваете вы его.

— Нет, — говорит он после паузы. — Всё будет хорошо.

Непонятно, говорит ли он о себе или о будущем всей страны.

Хилтон появляется за поворотом — огромный и сияющий. Несмотря на всё, что происходит снаружи, он продолжает работать, и в этом есть что-то одновременно нелепое и успокаивающее. Хоть где-то всё осталось так, как было.

IV. Отели: три адреса, три истории

В Тегеране было много отелей на любой вкус и кошелёк. Поговорим о трёх самых интересных.

Royal Tehran Hilton открылся в 1962 году. В 1978-м он включает в себя три башни, в которых 550 номеров, шесть ресторанов и собственные сады. Первая башня была спроектирована архитектором Гейдаром Гиаи: здание получилось современным, чистым, просторным, без лишних украшений и с большими панорамными окнами.

Хилтон был центром дипломатической и деловой жизни Тегерана. Здесь жили и работали американские военные советники (которых в Иране в семидесятые было несколько тысяч человек), менеджеры нефтяных компаний, сотрудники посольств, делегации ОПЕК. В конференц-залах подписывались контракты на миллиарды долларов.

В ресторане «Фраскати» итальянские блюда подавали с иранским вином, которое делали в стране до революции.

Из бара на последнем этаже западной башни открывался прекрасный вид на горы: можно было наблюдать за красивейшими закатами, сидя с бокалом в руке. Американские нефтяники называли это место «лучшим баром к западу от Сингапура».

В декабре 1978-го всё это ещё работало, но коридоры уже были подозрительно тихими. Треть номеров пустовала, и посетители продолжали разъезжаться.

Через год «Хилтон» переименуют в «Эстегляль» (Независимость). Алкоголь из меню уберут, барные стойки снесут. А с 2022-го вся западная башня будет закрыта для посещения: её собирались реконструировать, но работы затянулись, а затем и вовсе остановились.

Parsian Azadi (тогда — Tehran Hyatt Crown). История этого отеля — сплошная череда невезений. В 1976 году Hyatt International подписывает контракт на строительство отеля мирового уровня в северном Тегеране. Двадцать пять этажей, 482 номера, шесть ресторанов, всё по высшему разряду — планировался лучший отель региона.

Строили два года.

Торжественное открытие состоялось 1 сентября 1978 года. Шампанское, ленточка, речи, а за окнами роскошного нового лобби — улицы со следами пожаров и пуль: всего неделю назад по ним прошли антиправительственные марши. А через неделю после открытия случилась «Чёрная пятница».

В декабре 1978-го Hyatt Crown работал в основном за счёт западных журналистов, которые приехали освещать революцию. В здешнем баре на верхних этажах по вечерам собирались корреспонденты из крупнейших изданий мира: пили виски, обменивались информацией и строили прогнозы о том, когда всё рухнет. Прогнозы в большинстве своём были пессимистическими.

В 1979 году отель будет конфискован и перейдёт к новым владельцам, а иностранный персонал в полном составе покинет Иран. Бывшие владельцы будут судиться с новыми властями страны, но безуспешно.

Отель переименуют дважды: сперва из названия уберут «Hyatt», оставив «Tehran Crown», а потом отель превратится в «Parsian Azadi» — «Персидскую свободу».

Отель Надери и «великое кафе»

Если Хилтон — это власть и деньги, а Хаятт — это журналисты, то Надери — это местная интеллигенция.

В отличие от Хилтона и Хаятта с их новыми многоэтажками, Надери занимал старое здание в центре с высокими потолками и скрипучими деревянными полами. История отеля начинается в 1927 году, когда его основатель — армянский иммигрант Хачик Медикянц — построил в Тегеране кондитерскую. Дело пошло, и со временем хозяин пристроил к кондитерской ресторан, а затем и отель в не характерном для города европейском стиле.

У отеля всего три звезды, но он привлекает людей вовсе не сервисом или шикарными завтраками.

При нем находится “Кафе Надери”: место, которое нельзя обойти в разговоре о культурной жизни Тегерана. Это первое в Иране кафе в западном стиле, выросшее из основанной в 1927-м кондитерской. Здесь подают кофе (ароматный, крепкий, сваренный в медной джезве), чай в стеклянных стаканах, пирожные, и фирменный напиток заведения — глясе (ванильное мороженое с двойным эспрессо).

Кто же сидел за этими столиками?

Садег Хедаят — отец современной персидской прозы, автор «Слепой совы», самого тёмного и самого великого иранского романа XX века.

Нима Юшидж, реформировавший персидскую поэзию так же, как Маяковский реформировал русскую.

Джалал Але-Ахмад, написавший “Отравление Западом”, книгу, ставшую интеллектуальной основой революции.

Драматург, поэт и переводчик Ахмад Шамлу.

Симин Данешвар, первая иранская женщина, издавшая роман на фарси.

А также множество их учеников и идейных наследников.

В декабре 1978-го кафе Надери — одно из немногих мест в Тегеране, где можно отдохнуть от революционной суеты.

Молодые поэты и писатели, легенды местного самиздата читают вслух свои стихи. Их слушают под кофе с мороженым преподаватели университетов, уже знающие, что в январе начнётся неизбежное, и иностранные журналисты, которым посоветовали обязательно сюда зайти перед тем, как всё рухнет. Пожилые официанты, работающие здесь по двадцать-тридцать лет, с неизменным спокойствием несут им заказы.

После революции кафе конфискуют и передадут Фонду мучеников, но спустя несколько десятилетий помещение и часть уцелевшей мебели вернут потомкам Хачика Медикянца. Кафе работает до сих пор.

V. Ночная жизнь

Давайте поскорей закинем чемоданы в номер, переоденемся и с головой нырнём в ночную жизнь, ради которой мы и приехали. Времени терять нельзя, каждая вечеринка рискует стать последней.

Тегеранская ночная жизнь к 1978 году была одной из самых насыщенных на всём Ближнем Востоке и, пожалуй, самой самобытной. Западные форматы здесь не копировали, а адаптировали под местный колорит и добавляли что-то своё.

Развлечений в городе полно. Хотите, например, персидское кабаре, где играют итальянские группы? Или, может, предпочтёте потанцевать в клубе под местный диско и коктейли на шафрановой водке? Или вам больше по душе разговоры о литературе в армянском кафе? А как насчёт закрытых частных вечеринок в особняках и садах северного Тегерана?

Всё это существовало одновременно, в одном городе, смешавшись в нечто уникальное и неповторимое.

Конечно же, в декабре 1978-го часть этого мира уже умерла. Какие-то заведения закрылись сами под давлением общественности. Официальных запретов пока нет, они придут позже, но атмосфера в городе была гнетущая. Исламистские дружинники патрулировали улицы, и с каждым днём им сходило с рук всё больше, так что некоторые владельцы сами, не дожидаясь неприятностей, выключили свет и заперли двери.

Но были и те, что остались работать: заведения на центральных улицах, куда дружинники пока не суются. Вывески ярко горят и мигают, привлекая последних посетителей.

Baccarat Cabaret располагалось на улице Пехлеви, рядом с кинотеатром «Атлантик». Его открыл в 1969 году продюсер Парвис Хеджази, человек, которого вся иранская эстрада называла «охотником за звёздами» за его поразительное умение находить таланты и приводить их на большую сцену. Многие иранские певцы семидесятых начинали именно здесь.

Раньше в кабаре пускали только богатую верхушку общества, и «Баккара» задумывалась как их более демократичная версия для среднего класса, студентов из хороших семей и иностранных гостей.

Посетителей встречал красный бархат, сверкающие латунные люстры и живой оркестр. Шоу-программа состояла из танцевальных номеров и выступлений певцов, в том числе иностранных. Большая часть последних была из Италии — Хеджази дружил с продюсерами из Рима и Милана.

Публика в зале была достаточно разнообразной: молодые тегеранские мажоры, одетые примерно так же, как их сверстники в Милане или Лондоне; иностранные бизнесмены; несколько военных в штатском; женщины без платков и в вечерних нарядах.

Но в декабре 1978-го зал заполнен не полностью. Людей меньше, чем год назад. Разговоры за столиками ведутся вполголоса. Кто-то уже купил билет и знает, что сегодня — его последняя вечеринка в Тегеране.

Но оркестр ещё играет.

Кабаре Shokoofeh Now располагается совсем рядом с Баккарой — буквально по соседству, — и хозяин у них один и тот же — Парвис Хиджази.

Shokoofeh Now было его первым детищем.

Всё началось с танцующих котов и комедийных сценок в духе традиционного иранского театра. Да, звучит как минимум необычно, но это определило то, что в будущем у кабаре будет удивительно разнообразный репертуар.

Персидская музыка здесь впервые зазвучала в современных аранжировках; джаз органично сочетался с народными комическими жанрами, а артисты традиционного театра выступали бок о бок с теми, кто учился актёрскому мастерству в Европе. Такого не было больше нигде в мире.

В декабре 1978-го здесь ещё давали представления, так что вы можете успеть на одно из них.

Если не успеете, то можно посмотреть видео, например, вот тут.

А ещё в Тегеране были свои Елисейские поля. Шах Насер аль-Дин посетил Париж в 1873 году и захотел воссоздать их в Тегеране. Получилось своеобразно и с неповторимым восточным колоритом, но дух был схвачен верно: прямая улица с высокими домами, кафе под навесами, театры, кино, кабаре. В пятидесятые и шестидесятые это был тегеранский Бродвей — яркий, праздничный и полный жизни.

К 1978-му улица Лалезар немного сдала позиции: центр ночной жизни сместился на север, в богатые кварталы, но несколько кабаре работали до сих пор. Самый знаменитый из них назывался Мулен Руж (в конце концов, если в Тегеране есть Елисейские поля, то почему бы не быть и Мулен Руж?), а рядом располагалось ещё несколько безымянных полузабытых заведений, атмосфера в которых была уже скорей ностальгическая.

Надо понимать, что всё вышеперечисленное — это, можно сказать, официальная, публичная ночная жизнь. Самые насыщенные события в декабре 1978-го происходили в частных домах.

На виллах северных кварталов — Шемирана, Элахие, Ниаварана — вечеринки устраивали каждые выходные. Если вы были знакомы с кем-то из местной элиты или знаете кого-то, кто знаком (а вероятность этого приближается к 100%), то раздобыть приглашение на одну из них проще простого.

В декабре 1978-го эти вечеринки были особенными из-за предчувствия скорой катастрофы.

Об этом говорила сама обстановка в домах: вещи упакованы, картины сняты со стен, дети заранее отправлены в Лондон или Париж. В той обстановке даже решение включить музыку погромче требовало определённой храбрости: можно было запросто получить в окно камень, а то и что-нибудь похуже. Но при этом люди понимали: может так случиться, что уже завтра её вообще нельзя будет включать.

Одна западная журналистка вспоминала тегеранскую вечеринку ноября 78-го: люди танцевали с каким-то отчаянием, но не безудержным, а тихим и сосредоточенным, будто хотели распробовать и запомнить каждое движение. Танцы сменялись разговорами и возвращались к одним и тем же темам: шах, Хомейни, Париж, Лос-Анджелес, уезжать или оставаться.

Можете присоединиться к ним, а можете просто как следует повеселиться, выпить пару коктейлей и потанцевать под песни, которые скоро запретят.

VI. Два Тегерана

Сейчас самое время остановиться и отметить важную вещь, без которой всё предыдущее выглядит односторонне.

Тегеран, в который мы сейчас окунулись, — с кабаре, виски, европейскими платьями и живой музыкой — это Тегеран не такой уж и большой доли населения. Населения состоятельного, образованного и вестернизированного, ездящего в Европу, читающего по-французски и по-английски, и живущего в северных кварталах.

Параллельно с этим Тегераном существовал другой.

Большой, скученный и традиционный.

Он состоял из миллионов людей, что переехали из деревни в город в последние двадцать лет, когда нефтяные деньги резко ускорили урбанизацию.

Рабочие, ремесленники, молодёжь из религиозных семей, торговцы с базаров — традиционное иранское общество, религиозное и консервативное, чьё экономическое положение подрывалось политикой шаха. Люди не очень образованные, бедные, религиозные и “заряженные” многолетней несправедливостью.

Для них ночные клубы северного Тегерана были прямым оскорблением.

Видимый, физически ощутимый символ неравенства: одни купаются в нефтяных деньгах и танцуют в импортных нарядах, пока другие живут в перенаселённых кварталах на юге города, еле сводят концы с концами и подвергаются насилию.

Коррупция была тотальной. Шахская тайная полиция САВАК похищала, пытала и убивала тех, кто пытался бороться.

И рядом со всем этим витрина западного мира в виде кабаре и «Хилтонов».

Это и было топливом революции. Не только религиозный фанатизм (хотя и он тоже), а глубокое и вполне обоснованное ощущение, что страна живёт в двух параллельных реальностях, и один из этих миров построен на унижении другого.

Иностранные туристы и журналисты, приезжавшие в Тегеран, как правило, видели только первый мир — отели, клубы, образованных тегеранцев, говорящих по-английски — и потом искренне не понимали, откуда взялись толпы с портретами Хомейни.

Но они были там всегда. Просто в другом Тегеране.

VII. Музыка: последний вздох золотого века

То, что играло в тегеранских клубах декабря 1978-го, было итогом пятнадцати лет невероятного культурного расцвета. Иранская популярная музыка к этому времени выработала совершенно самобытный стиль, который невозможно спутать ни с чем.

Но начнём с западного. 1978-й — пик эпохи диско. Bee Gees, «Night Fever» и «Stayin' Alive» — повсюду, от Нью-Йорка до Тегерана.

Donna Summer, Chic, ABBA, Fleetwood Mac с альбомом «Rumours», который вышел в 1977-м, но всё ещё был на пике популярности. Ставили в клубах и более тяжёлые вещи, вроде Led Zeppelin, которых иранские рокеры особенно обожали.

Теперь перейдём к местным звёздам и начнём с главного имени иранской поп-музыки. Фаэге Аташин, выступавшая под псевдонимом Гугуш — это феномен, который трудно описать, потому что любое описание будет звучать как преувеличение.

Она начала петь и сниматься в кино с детства. К семидесятым стала абсолютной суперзвездой: её голос (огромного диапазона, умеющий быть нежным и мощным в одной фразе), её внешность (короткая стрижка «гугуши», которую копировали миллионы иранок, и мини-юбки), её образ (современная, свободная женщина) — всё это было одновременно художественным явлением и социальным манифестом.

Она работала в диапазоне от джазовых баллад до фанковых танцевальных вещей, и во всём добивалась идеала. За её аранжировками стояли серьёзные музыканты, которые ориентировались на лучшие западные образцы.

В 1979 году она была в США, но после революции добровольно вернулась в Иран и была арестована. Какое-то время просидела в тюрьме, но затем иранские власти её отпустили.

Следующие двадцать лет она провела в молчании: женщинам было запрещено петь для смешанной аудитории.

В 2000-м она уехала в Канаду и с триумфом вернулась на сцену: семь мировых туров, солд-ауты и полные залы эмигрантов, которые плакали, слушая песни страны, в которую не могли вернуться.

Дариуш Эхбали — тенор с тем редким качеством голоса, которое заставляет задержать дыхание. В его песнях был мощный лирический заряд, который отличал его от танцевальных исполнителей. В 1977 году молодёжный журнал назвал его самым популярным певцом Ирана, а его «Dastaye Tou» («Твои руки») впоследствии признали величайшим иранским хитом.

После победы исламской революции в 1979 году Дариуш эмигрировал в США и обосновался в Лос-Анджелесе. Остался там, продолжил работать, и новые песни, написанные в эмиграции и критикующие исламскую республику, только прибавили ему популярности.

Курош Ягмаи менее известен за пределами иранской диаспоры, но его имя достойно того, чтобы звучать вместе с именами Хендрикса и Фелы Кути в разговоре о людях, изменивших рок.

Курош и его братья Камран и Камбиз начали в конце шестидесятых: взяли напрокат гитары, прокручивали раз за разом пластинки The Ventures, The Kinks и The Doors, и пытались сыграть что-то похожее. Потом Ягмаи открыл для себя Led Zeppelin и Pink Floyd, и понял: это то, что он искал.

Его музыка — это западный психодел, замешанный с многотысячелетней персидской культурой. Тексты — персидская поэзия от древней и классической до текстов самого Ягмаи. Мелодии с традиционными ладами и электрогитарой. Надо ли говорить, что такого больше никто и нигде не делал?

Его альбом «Gol-E Yakh» («Ледяной цветок», 1973) продался тиражом пять миллионов экземпляров в Иране. Вдумайтесь только: пять миллионов копий в стране с населением тридцать пять миллионов.

После революции исламские фундаменталисты жгли архивы звукозаписывающих компаний, а Ягмаи прятал свои плёнки.

Большинство коллег бежали за рубеж, а он из принципа остался.

Петь он больше не мог, так как его творчество попало под запрет, но нашёл новое призвание и писал детские книги.

В 2011 году американский лейбл Now-Again Records выпустил компиляцию его песен под названием «Back from the Brink». Критики по всему миру написали о нём как об открытии, но для иранской диаспоры это было не открытием, а встречей после долгой разлуки.

Если Гугуш — это поп-музыка, то Хайеде — это персидский фолк. У неё был прекрасный контральто — самый низкий из женских певческих голосов, — но широкий диапазон позволял ей брать высокие ноты без потери глубины звучания.

Хайеде начинала с народной музыки, но постепенно перешла к поп- и поп-фолк музыке, продолжая при этом строго следовать принципам персидской музыкальной традиции. Даже в поп‑аранжировках она сохраняла характерные ладовые ходы и орнаменты.

Долгие ноты, медленные баллады: в её голосе слышалось что-то очень древнее, но при этом живое, а не музейное.

В ноябре-декабре 1978-го она ещё выступала: иногда в закрытых залах, иногда на частных вечерах. После революции эмигрировала. Умерла в 1990 году в Лос-Анджелесе.

К концу семидесятых иранские музыканты создали уникальный жанр, который сейчас обобщённо называют иранским диско: это была персидская поп-музыка с электронными инструментами, синтезаторами, диско-ритмами и персидскими ладами. Для европейского уха до сих пор звучит странно и экзотично, но при этом очень круто и самобытно.

Отдельно стоит упомянуть бандари: зажигательную музыку с побережья Персидского залива, замешанную на народной танцевальной традиции, ускоренную и электрифицированную. Когда диджей ставил что-нибудь из бандари, начинали двигаться даже самые зажатые.

Уверен, вы тоже не устоите на месте.

Вы прощаетесь с хозяевами особняка и нетвёрдой походкой выходите на пустую улицу. Там уже ждёт такси: оранжевый Paykan, совсем как тот, на котором вы ехали из аэропорта. Даже водитель почти такой же: усы, клетчатая рубашка, кожаная куртка.

Гостеприимные хозяева позаботились о вас и вызвали его заранее, чтоб вам не пришлось ловить машину самому. Контраст сбивает с ног: совсем рядом, буквально за стеной, жарко, шумно и весело, а на улице пусто, безлюдно и прохладно: температура ночью опускается до +8. Холодный ветер с гор приятно остужает разгорячённую голову и отрезвляет.

- В Хилтон?

- Да, - киваете вы, падаете на заднее сиденье и засыпаете, глядя на то, как проплывают городские огни за запотевшим стеклом.

VIII. Богема.

Следующий день можно посвятить борьбе с похмельем и изучению местной культуры.

Начать утро (а если точнее, то полдень) можно с чашки крепкого кофе в уже знакомом нам кафе Надери, но мы посоветуем не повторяться и сходить в кафе Фирдоуси напротив британского посольства.

Это ещё одно место сбора тегеранских левых интеллектуалов: прокуренных, заряженных единственно верным и самым прогрессивным в мире учением, прочитавших от корки до корки все труды Маркса и иранского социолога Али Шариати. В декабре 1978-го многие из них с надеждой смотрели на революцию, считая, что социалистическая составляющая возьмёт верх, но им предстояло жестоко разочароваться.

Тегеранская богема декабря 1978-го находилась в странном состоянии. Многие из тех, кто составлял культурную элиту страны, уже уехали или готовились уезжать. Другие, напротив, ждали революцию с надеждой — думали, что свержение шаха даст им свободу, которой не было при САВАК. Третьи просто не знали, что делать, и приходили в привычные места — кафе, галереи, мастерские — чтобы вести бесконечные разговоры обо всём на свете.

Помимо кафе, о которых мы уже говорили, было ещё несколько точек притяжения.

Знаменитый клуб Rasht 29 к этому времени уже лет десять как был закрыт, но о нём стоит рассказать, потому что его наследие продолжало жить.

Это было первое некоммерческое арт-пространство в Иране. Клуб располагался в трёхэтажном здании в стиле баухаус по адресу улица Рашт, дом 29. Здешний проигрыватель безостановочно крутил пластинки с Led Zeppelin и американским роком, за барной стойкой делали коктейли и разливали местное вино, а на стенах висели работы местных художников.

Можно было застать и их самих: усатый Мортеза Катузиян мог рассказать посетителям о том, какие сцены из повседневной жизни Тегерана его вдохновили; молодая, яркая и модная Монира Шахруди Фарманфармаян была готова обсудить тонкости создания мозаики и рисования по стеклу, а её коллега, одна из первых художниц Ирана Лейли Матин Дафтари показывала свои минималистичные портреты и натюрморты.

По четвергам здесь устраивали уличные распродажи работ — прямо на тротуаре перед входом, без наценок и комиссий.

Кроме того, это была одна из первых площадок для поэтических чтений и театральных репетиций. Первый аукцион иранского современного искусства, на котором присутствовала сама императрица Фарах Диба, тоже прошёл здесь.

И пусть Rasht 29 закрылся, его участники никуда не исчезли. Первый из двух его основателей — художник Парвиз Танаволи — преподавал в университете и продолжал работать в мастерской, а второй — архитектор и двоюродный брат императрицы Камран Диба — занял пост директора Музея современного искусства Тегерана, открытого в октябре 1977-го года.

Туда тоже стоит зайти: это одно из тех мест, которые через месяц изменятся навсегда.

Он был построен в 1977-м по проекту Камрана Дибы, который вдохновлялся нью-йоркским Гуггенхаймом, но при этом старался вписать здание в ландшафт тегеранского парка.

Императрица Фарах Диба лично занималась формированием коллекции музея и потратила на неё почти девяносто миллионов долларов (сейчас это 468 миллионов).

Пикассо, Моне, ван Гог, Поллок, Уорхол, Лихтенштейн, Де Кунинг, Фрэнсис Бэкон: в Тегеране находилась одна из двадцати пяти лучших коллекций западного модернизма в мире.

В декабре 1978-го художники и интеллектуалы приходили сюда не столько смотреть выставки, сколько просто побыть в знакомом пространстве, подумать, поговорить и попытаться понять, что будет дальше.

После революции музей закроют. Коллекцию упрячут в хранилища за то что она, якобы, развратная, западная и антиисламская. Многие картины до сих пор там.

Пока вы гуляли по музеям, наступил вечер. В животе уже несколько часов слышно настойчивое урчание — Хилтонский завтрак и кофе с пирожными растворились без следа. В клуб сегодня идти не тянет, хочется чего-то поспокойнее.

IX. Ужин перед отлётом

Для спокойного и размеренного отдыха есть ресторан «Альборз», который работает с 1967 года в северном Тегеране. Два больших зала: потолки с лепниной и орнаментами, персидские ковры, люстры из кованого металла, сто двадцать человек идеально вышколенного персонала и репутация лучшей челоу-кебабной в городе. Репутация эта, к слову, продержится до наших дней и сохранится, несмотря на все революции, войны и общественные потрясения.

Публика тут удивительно разнообразная: здешняя кухня объединяет людей из двух миров, которые уже завтра будут по разные стороны уличных баррикад, и которые больше никогда не пересекутся.

Пожилая семья: бабушка в платке, её дети и внуки — говорят одновременно, смеются, передают друг другу лаваш.

Молодая пара: она без платка, в бежевом платье, он в шёлковой рубашке и сером костюме. Смотрят друг на друга, держатся за руки, не замечают никого вокруг.

Двое иностранцев с помятой картой и разговорником.

Несколько мужчин в традиционных одеждах: едят молча и быстро, будто куда-то торопятся.

Персидская кухня — это во всех смыслах противоположность фастфуда. Она требует времени и терпения.

Сначала лаваш: тонкий, с дырочками, как в сыре, горячий, только что выпеченный. К нему тарелка свежей зелени: мята, базилик, тархун, кинза, редис и рассольный белый сыр.

Потом челоу-кебаб. На большом блюде возвышается холм белого риса, подкрашенного шафраном в тёплый золотой цвет, с ямкой посередине, куда официант кладёт кусочек масла. Оно медленно тает, растекается, обволакивает каждое зёрнышко. Рядом два шампура: один с кубидех-кебаб — котлетой из рубленой баранины с луком и специями (что-то вроде привычного нам люля), другой с барг-кебаб — тонким маринованным филе на углях. К этому идут половинки помидоров на гриле, сырой лук и маленький стаканчик с сумахом: кислой приправой, которая заменяет лимон.

Вы смешиваете рис с маслом, посыпаете сумахом, откусываете от кебаба. Вкус — мягкий, дымный, чуть кисловатый, оставляющий после себя характерное послевкусие шафрана.

Второе блюдо, которое нужно попробовать, это Фесенджан. Тёмное, почти чёрное густое рагу с курицей. В основе соуса молотые грецкие орехи с гранатовой патокой: сладкое, кислое, ореховое, всё одновременно. Подаётся с рисом. Это блюдо появляется на иранских столах по особым случаям: на свадьбах, праздниках, встречах после долгой разлуки.

Запиваем это дугхом — холодным кефиром с сухой мятой.

В конце трапезы — чай из маленьких стеклянных стаканов. Крепкий, с кусочком сахара, который по персидскому обычаю держат во рту и пьют сквозь него. Рядом тарелка с шоле-зард: шафрановым рисовым пудингом с корицей и миндалём.

Официант был очень предупредителен, так что вы оставляете на чай больше обычного. Вызываете такси и возвращаетесь в отель, чувствуя, что вот-вот лопнете.

X. Отлёт

Восемь утра, Мехрабад.

Очередь на паспортный контроль. Уставший офицер бегло просматривает документы и ставит выездной штамп.

Зал ожидания переполнен заспанными людьми. Несколько человек читают газеты: на первых полосах что-то про шаха, переговоры и новое правительство. Рейс задерживается на два часа, причин никто не объясняет.

Вам ещё повезло — совсем рядом на скамейках спят те, кто не может улететь восемь или десять часов.

Наконец, вы занимаете своё место в самолёте, пристёгиваетесь и взлетаете. Смотрите в иллюминатор, как удаляется земля.

На севере белая от снега горная гряда.

Рассыпанный по долине огромный Тегеран в декабрьской дымке выглядит как набросок углём, тёмный и размытый.

Где-то там, на улицах, которые вы только что проезжали, прямо сейчас заканчивается одна эпоха и начинается другая.

XI. Эпилог.

Шах покинул Иран 16 января 1979 года. Улетел якобы в отпуск и больше не вернулся. Через год умер в Египте от лимфомы.

Аятолла Хомейни прилетел из Парижа 1 февраля 1979 года. Два миллиона человек вышли встречать его в аэропорту. 11 февраля 1979 года — официальный конец монархии и провозглашение Исламской республики.

Всё, что составляло ночную жизнь Тегерана, исчезло в течение нескольких месяцев.

Кабаре закрылись все, без исключения. «Баккара», «Шокуфе-Но», «Мулен Руж» — закрыты, разгромлены, перепрофилированы. Часть помещений и вовсе сожгли. Артисты разбежались: кто в Лос-Анджелес, кто в Лондон, кто в Париж.

Гугуш вернулась в Иран, пережила арест и двадцатилетнее молчание, но позже эмигрировала и вернулась на сцену.

Дариуш эмигрировал после революции 1979-го. Остался в Лос-Анджелесе, продолжал записываться. Его новые политические песни сделали его ещё популярнее.

Курош Ягмаи остался в Тегеране, но больше не выступал. Прятал свои плёнки, писал детские книги. В 2011 году мир открыл его заново — компиляция «Back from the Brink», восторженные рецензии по всему миру. Он до сих пор в Тегеране.

Парвиз Танаволи прожил десятилетие без выставок, без паспорта и без стабильного электричества в мастерской, но потом его работы разрешили к показу. Сейчас живёт между Тегераном и Ванкувером. Его скульптуры стоят в лучших музеях мира.

Камран Диба уехал. Живёт во Франции и Испании. Музей, который он построил, несколько раз частично открывался и снова закрывался. Коллекция до сих пор под замком.

Мортеза Катузиян остался в Иране и даже преуспел: он считается одним из главных иранских художников современности. Его выставку 1989 года в Музее современного искусства в Тегеране посетили почти 20 000 человек. Также он преподавал живопись, и его мастерская стала школой для десятков начинающих художников. В 2008-м он получил почётную грамоту ЮНЕСКО в знак признания его вклада в развитие живописи. Жив до сих пор, сейчас ему 82 года.

Монира Шахруди Фарманфармаян вместе с мужем улетела в Нью-Йорк, где продолжила работать. Возвращаться ей было некуда: её дом и всё имущество были конфискованы. Умерла в 1992-м году.

Лейли Матин Дафтари переехала в Париж, где работала и преподавала, сохраняя при этом связи с иранским сообществом художников. Умерла в 2007-м.

Ахмад Шамлу вернулся в Иран, поверив поначалу, что революция откроет пространство для свободы, но быстро разочаровался. Продолжал писать. Умер в Тегеране в 2000-м. На похороны пришли десятки тысяч человек.

Хилтон стал «Эстеглялем». Две башни из трёх работают до сих пор, без алкоголя и диско, зато с раздельными помещениями для мужчин и женщин. Башня с панорамным баром закрыта на реконструкцию уже несколько лет, но признаков проведения работ не видно.

Кафе Надери национализировали и передали Фонду мучеников, но потом вернули потомкам его основателя. Оно работает до сих пор с теми же шторами, столиками и вкусным глясе.

Ресторан «Альборз» тоже работает до сих пор. Челоу-кебаб с шафрановым рисом всё так же хорош и готовится по прежнему рецепту.

Самая крупная иранская диаспора сейчас живёт в Лос-Анджелесе. Их район в городе называют Тегеранджелес. Там они воссоздали тегеранскую культуру: открыли рестораны, кабаре, студии звукозаписи и телеканалы.

Записи нелегально перевозили на кассетах в Иран, где молодые иранцы, рождённые уже после революции, тайно слушали Гугуш, Дариуша и иранское диско на подпольных вечеринках.

Тегеран семидесятых не умер. Он просто не мог умереть.

Потому что диско бессмертно.

Слушать: Googoosh, «Age Bemooni» (1977). Kourosh Yaghmaei, «Gol-e Yakh» (1973). Hayedeh, «Dar In Shab» (1975). Dariush, «Dastaye To» (1975).

Сборник «Rangarang: Pre-Revolutionary Iranian Pop» — Munster Records, 2014. Сборник «Tehrangeles Vice», 2025.

Автор: Юрий Силоч

Оригинал