Изо всех американских утюгов до нас доносятся возгласы о том, что необходимо срочно бросить всё, бежать строить свои продукты с использованием искусственного интеллекта и продавать их, а те, кто этого не сделает, навечно попадёт в «permanent underclass». «Скоро новый феодализм!», «Работ больше не будет!», «Выживут только те, кто будет строить своё» — кричат нам голоса со стороны пар... пар... пр.. простите, Твиттера. Очевидно, для чего панику нагоняют продавцы LLM токенов — страх хорошо продаёт. А вот поддерживающие их впавшие в ИИ‑психоз громкоголосые «технобро» просто не понимают того, как вообще устроена экономика, и на это свойственное технарям неведение относительно других областей человеческой деятельности накладывается ещё и свойственная американцам принципиальная неспособность мыслить вне рамок капитализма.

В этом посте я хочу обсудить то, какое реальное влияние ИИ оказывает на экономику, почему ИИ принципиально несовместим с капиталистической системой экономических отношений, и как распространение ИИ‑инструментов должно привести нас к слому текущего социально‑экономического строя, и в чём состоит принципиальная логическая несостоятельность криков о «permanent underclass». Но начнём мы немного издалека.

Как происходит слом социально‑экономического строя

Давайте для начала рассмотрим то, что такое социально‑экономический строй, и как исторически происходили сломы таких систем. Вместо слова «строй» можно использовать слова «формация» или «уклад» — смысл сильно не поменяется.

Социально‑экономический строй — это структура отношений между участниками экономической деятельности. Эта структура внутри себя выстраивается и самовоспроизводится по определённым паттернам — в соответствие с логическими, физическими и технологическими ограничениями, традициями, юридическими законами и так далее. Давайте рассмотрим конкретный уклад из средневековой Европы — экономика натурального хозяйствования с феодальной системой социальных отношений. Пример, который я использую далее, взят из недавно вышедшей книги российского экономиста Михаила Хазина «Последний кризис капитализма».

Представьте себе небольшой феод, состоящий из трёх среднего размера деревень. В каждой из деревень есть тележных дел мастер, изготавливающий по 4 телеги в год для соседей по договору, что пока он изготавливает телегу, те, для кого он её делает, кормят его самого и его семью. Натуральный обмен — еда в обмен на телегу. Это сильно упрощённая модель бартерной экономики средневековой деревни, но она очень удобна для рассмотрения происходящих процессов.

Чтобы жителям деревень и феодалу начать жить лучше и благополучнее, нужно увеличить производительность труда. Увеличение производительности достигается только через разделение труда и специализацию. Предположим, что три мастера из трёх деревень объединились и распределили обязанности: один производит колёса, второй оси, а третий кузова, а после втроём они собирают все детали вместе. Разделение труда и специализация помогли оптимизировать временные и ресурсные затраты на производство, и теперь на троих они производят не 12 телег как раньше, а, пусть будет, 15. С одной стороны, это отличный результат, но с другой стороны, это порождает множество проблем.

Первая проблема — производство стало гораздо более хрупким: если один из мастеров заболеет, умрёт, уйдёт в запой или продаст свой товар кому‑то на стороне в качестве запчастей для ремонта, то не будет произведено ни одной полноценной телеги, и ни один из мастеров не получит оплаты. Это либо требует координации производства телег феодалом, как будто ему заняться больше нечем, или построения новой системы социально‑экономических отношений с введением понятия «компания», работниками и совладельцами которой становятся тележные мастера. А это уже предполагает полную смену формации, ведь существование компаний несовместимо ни с натуральным хозяйствованием, ни с феодализмом: требуется система финансов, собственности и арбитражных судов, независимая от феодалов, так как компании могут иметь торговые отношения с жителями соседних феодов и так далее. Любой социально‑экономический уклад обладает стабильностью структуры и сопротивляется своему изменению.

Вторая проблема — новым телегам нужен рынок сбыта. Даже если феодал берёт координацию производства телег на себя и начинает получать 3 дополнительных телеги в год, то куда он их денет? Жителям его трёх деревень больше телег не нужно — внутренний рынок сбыта ограничен. В соседние феоды он телеги не продаст — там есть свои тележные мастера, и местные феодалы хотят сохранить производство стратегически важных средств передвижения у себя, дабы не впасть в зависимость от кого‑то, кто сможет задирать цены или вообще наложить санкции на поставки телег в критически важный момент, которые в средневековье наступали каждые пару лет. В далёкие земли телегу тоже не продашь, стоимость её перемещения очень быстро превысит стоимость самой телеги. Таким образом, расширить рынок сбыта наш феодал может только силой — войны за рынок сбыта происходили регулярно и происходят до сих пор: например, в 1991 году гибель советского экономического блока привела к крупному переделу рынков сбыта в пользу США. Но давайте вернёмся к нашим феодалам и телегам.

Представим, что где‑то появляется крупное поселение из тридцати деревень. Создание объединённого производства телег позволяет углубить разделение труда через чрезвычайно узкую специализацию каждого мастера на отдельных мелких деталях телеги, оптимизировать и автоматизировать многие процессы, что позволит производить не 120 телег в год и даже не 150, а, например, 240 телег в год. Это позволяет настолько сильно снизить стоимость каждой отдельной телеги, что держать своих тележных мастеров каждому отдельному феоду становится невыгодным — деревенские жители предпочтут купить телегу у большого производства за полцены от местного мастера. Кроме того, прокатившаяся по Европе эпидемия чумы, уничтожившая огромную часть населения, привела к увеличению стоимости труда, так что содержать тележных мастеров в каждой деревне стало накладно. Но существование большого производства телег с огромным количеством сотрудников и непростой структурой собственности предполагает возникновение совершенно новой системы социальных и экономических отношений между людьми. Такая система и начала появляться в Северо‑Западной Европе примерно в XV‑XVI веках.

В этой системе наличествуют новые базовые сущности, новые виды отношений между этими сущностями, действуют свои собственные экономические законы и так далее. Новый уклад строится на корпорациях, рынках и биржах, торговых и производственных цепочках — всё это радикально отличается от средневековой натурально‑феодальной структуры экономики. В новом укладе происходит полный отход от натурального обмена и переход на исключительно денежные отношения, что позволяет накапливать капитал. Эта особенность и даёт название этому укладу — капитализм. Внутри капитализма существует огромное количество пространства для технологического роста, автоматизации и оптимизации производства. Кроме того, потеря тележными мастерами работы позволяет сократить стоимость труда и использовать освободившиеся людские ресурсы для углубления разделения труда в других областях.

Пузырь нового экономического слоя, появившись в одном месте концентрации населения, постепенно разрастается на все окружающие земли, а после и на весь мир — старый строй просто не может конкурировать с новым и проигрывает борьбу. Смена экономической структуры отношений неизбежно перестраивает и структуру социальных — капитализм разрушил феодализм. Именно поэтому мы говорим о смене социально‑экономических формаций, а не отдельно экономических и отдельно социальных, ведь одно не может смениться без другого.

Сейчас часто говорят, что искусственный интеллект — это пузырь. Говорящие имеют в виду пузырь инвестиций в компании, разрабатывающие ИИ‑модели, который и правда может скоро лопнуть. Но ИИ — это не только инвестиционный пузырь, но и инновационно‑технологический пузырь, который всё разрастается и разрастается и совсем скоро неизбежно приведёт к слому текущего социально‑экономического строя. Для простоты мы будем называть текущий строй капитализмом, хотя современный финансовый капитализм сильно отличается от того капитализма, который пришёл на смену феодализму — по сути, это два разных строя, имеющих между собой немного общего.

Как ИИ ломает капитализм

В экономике начинает формироваться пузырь нового строя, который разрастается всё быстрее и быстрее с каждым днём, ломая существующие социально‑экономические отношения. Автоматизация ручного труда с помощью роботов и машин, а также автоматизация интеллектуального труда с помощью искусственного интеллекта уже лишает работы множество людей. Массовые увольнения корпорациями белых воротничков приводят к уничтожению среднего класса и постепенному уменьшению платёжеспособного спроса, из‑за чего начинаются проблемы с доходами уже у самих корпораций, которые вынуждены ещё сильнее сокращать расходы.

Особенно сильно штормит сферу IT, в которой ИИ‑автоматизация труда программистов оказалась наиболее эффективной. Кроме этого, сильно пострадала SaaS (software as a service) бизнес‑модель заработка на программных продуктах. Многие программные продукты, которые раньше покупались по подписке, теперь могут быть легко воспроизведены с помощью LLM. Особенно сильный удар пришелся на B2B сегмент, где лицензионный софт стоил огромных денег. Если раньше воспроизвести нужный программный продукт in‑house было тяжело и финансово затратно, то теперь на это достаточно выделить одного человека с LLM и набором инструментов вроде «Reverse engineer anything». И вместо комбайна с тысячью кнопок можно скопировать только функционал, нужный для бизнес‑процессов конкретной компании, сведя его к простому интерфейсу из пяти кнопок. Ров, ранее отделявший производителей софта от воспроизведения их продукта, оказался разрушен. SaaS как бизнес модель потихоньку умирает. Кроме того, сменяется парадигма взаимодействия человека и компьютера, и люди вместо графического интерфейса хотят видеть интерфейс в виде ИИ‑чата или MCP‑сервера, чтобы не искать нужную им кнопку в закоулках меню. Кроме того, не только корпорации отказываются от B2B SaaS решений, но и пользователи B2C‑продуктов самих корпораций начинают отказываться от них в пользу сделанных с помощью LLM аналогов.

Нейросети обрушивают бизнес не только в ИТ. Например, в Китае достаточно популярен жанр тикток‑сериалов, в котором каждая серия идёт одну‑две минуты и умещается в одно короткое видео в соцсетях. Раньше в этих мини‑сериалах играли живые люди, теперь же большинство из них представляют собой некачественный нейрослоп, в потоке которого тонут относительно качественные сериалы. Что интересно, по статистике 98.5% нейросгенерированных сериалов не могут окупить даже потраченные на их создание ресурсы. Согласно экономическим законам, вроде закона Коперника‑Грешема или закону рынка лимонов Джорджа Акерлофа, некачественные дешёвые товары всегда вытесняет с рынка качественные товары. Применительно к нейросетям это означает, что нейрослоп всегда будет вытеснять минимально качественный контент. Правительство Китая уже сейчас пытается административными мерами уменьшить использование генеративных нейросетей для подобного вида продуктов, чтобы избежать полного уничтожения целых творческих индустрий.

Технологические компании вовсю платят людям деньги за то, чтобы те во время своей работы, например, нарезая овощи на рыночном прилавке стритфуда, носили на себе очки дополненной реальности и записывали на видео все свои движения. Эти видео используются, чтобы научить андроидов вроде Unitree или Tesla Bot выполнять ручную работу. Конечная цель — заменить людей даже на таких элементарных работах.

Но при всём при этом, финансовые показатели продаж искусственного интеллекта оставляют желать лучшего. Большинство людей — потребители, а не производители, а нейросети увеличивают продуктивность именно производителей, даже если это просто работа над личными хобби‑проектами. Недавно я прочитал пост, где программист, использующий ИИ ежедневно, рассказывал, как показал Claude Code и Claude Desktop своему нетехническому другу: «Смотри, он может делать на компьютере, что угодно!». Друга это совсем не впечатлило — он просто не понял, чем это может быть ему полезно. То же самое и с рекламой ИИ‑агентов в стиле «агент может заказать за вас авиабилеты или назначить встречу в календаре» — большинство людей летают пару раз в год, и личный секретарь им тоже не нужен. Реальных кейсов использования ИИ‑агентов для обычных людей пока так и не нашли. То есть ИИ разрушает рынки, профессии и индустрии, при этом почти не принося реальной пользы обычным людям.

Нейросети ускорили производство контента в разы, и нейрослоп затопил всё вокруг — софт, книги, фильмы, картинки, статьи, даже игры уже делают с помощью LLM. Никто уже не в состоянии потребить столько контента, сколько его производится. Рынка сбыта для такого количества нейрослопа попросту нет, но нейрослоп успешно уничтожает существующие рынки и человеческую занятость на них. Но если люди теряют работу, то кто будет в итоге платить за контент и потреблять продукты производства корпораций?

Даже сами компании‑разработчики ИИ имеют проблемы с прибыльностью из‑за наличия не самых умных, но дешёвых и открытых китайских моделей. Для большинства задач автоматизации интеллектуального труда ИИ‑Эйнштейн не нужен, вполне достаточно ИИ‑дурачка. Таким образом, ИИ просто уничтожает все столпы текущего социально‑экономического уклада, не создавая пока что никаких новых рабочих мест и социальных структур взамен. Даже если кто‑то вдруг сделает с помощью ИИ успешный продукт, то отсутствие рва, мешающего воспроизведению этого продукта, тут же приведёт к тому, что немедленно возникнет сотня конкурентов или найдется большая корпоративная рыба, которая его съест. А эту большую рыбу спустя какое‑то время может съесть ещё бОльшая рыба — в настольной игре «Монополия» в конце, как и в фильме «Горец», должен остаться только один.

Как рассинхронизация циклов ломает социальное устройство

Автоматизация, искусственный интеллект и слишком быстрое внедрение инноваций вступает в полный диссонанс с временными циклами человеческой жизни. Позволю себе процитировать свою недавнюю заметку об этой проблеме:

Китайская философия даосизма уделяет огромное внимание цикличности бытия: смена времен года, человеческие рождения и смерти, взлеты и падения империй, даже дыхание — во всём этом наблюдается цикличность. С точки зрения даосов, самое важное — это гармония, то есть синхронность циклов друг другу. Если представить человека, семью или государство в виде машин, то рассинхронизация циклов различных частей этих машин друг с другом приводит к тому, что машина идёт вразнос и разрушается. Именно это и произошло с нами за последний век — цикл технологических изменений перестал идти в такт с циклом социальных и личных изменений, что ведёт к разрушению общества в целом.

Цикл технологических изменений стал совершенно несоразмерен циклу человеческой жизни. В былые времена сын жил как отец, а отец как дед, технологии внедрялись и меняли социальный уклад очень медленно — внедрение нового способа сельскохозяйственных работ, например, многополья вместо трёхполья, мог занимать сотни лет. Медленная смена технологического, а соответственно и экономического уклада давала людям достаточно времени на адаптацию. За последние восемьдесят лет, то есть по сути за одну человеческую жизнь, сменилось несколько технологических и экономических укладов. Рождённый в конце Второй Мировой человек вполне мог застать как поля пашут лошадьми, на его глазах общество построило атомные электростанции, вышло в космос, заменило ручной труд на фабриках промышленными роботами, объединило мир единой информационной сетью, у каждого в кармане появился смартфон, а после в этом смартфоне появился искусственный интеллект, за секунду отвечающий на любые вопросы. Каждое из этих изменений имело колоссальные экономические и социальные последствия. По сути за одну человеческую жизнь сменилось несколько социально‑экономических укладов — для человеческой психики это огромный стресс. Такая быстрая смена укладов требовала несколько раз за жизнь полностью переобучиться и поменять свою картину мира.

За последние пять лет из‑за появления мощного искусственного интеллекта и общего ускорения научно‑технического прогресса ситуация стала ещё хуже. Теперь цикл смены технологических укладов стал короче цикла образования. Человеку нужно три‑пять лет, чтобы изучить какую‑то область деятельности, десять лет, чтобы стать в ней хорошим специалистом. Но как изучать что‑то, когда ты не знаешь, как эта сфера изменится за годы твоего обучения и профессионального становления? Этот вопрос делает любое классическое академическое образование и традиционные пути развития себя как специалиста бессмысленными. Цикл смены технологических, экономических и социальных укладов рассинхронизируется с циклом образования.

Средневековый врач Парацельс писал, что в зависимости от дозы всё может быть как ядом, так и лекарством. Это касается и технологического развития: слишком быстрый темп развития может быть гораздо опаснее слишком медленного. Тише едешь, дальше будешь. У любой технологии есть цикл внедрения, распространения, вывода из эксплуатации, и этот цикл должен быть соразмерен масштабу человеческой жизни. Это как со строительством: здание строится, в нём живут люди, временами оно ремонтируется, обновляется, немного перестраивается, а в конце концов, когда здание приходит в совсем плохое состояние, оно сносится. Нельзя полностью перестраивать дом каждые несколько месяцев — жильцы не смогут там жить. То же самое и с технологиями — нельзя менять парадигму каждые два месяца, как это сейчас пытаются делать, например, в индустрии разработки программного обеспечения.

Если различные циклы внутри механизма несоразмерны друг другу, то машина идёт вразнос и разрушается. Сейчас различные циклы внутри человеческого общества полностью рассинхронизировались друг с другом, и на наших глазах общество идёт вразнос и разрушается. Кто‑то считает, что это приведёт к коллапсу. Кто‑то считает, что таков путь к технологической сингулярности. Но возможно сингулярность и коллапс в технологическом развитии — это одно и то же, как в точке сингулярности в чёрной дыре коллапсирует любая материя?

По тому, как окружающую нас реальность в последние годы разрывает на части, можно судить, что мы и правда приближаемся если не к горизонту событий технологической сингулярности, то точно к глобальным социально‑экономическим потрясениям. Стабильных работ с понятным треком карьерного развития с каждым годом становится всё меньше и меньше, увеличивается количество так называемой гиг‑занятости — почти бесправных, оформленных в серую подённых или разовых работ вроде курьеров, таксистов, фрилансеров. Это создаёт целый новый класс, который британский экономист Гай Стэндинг окрестил «прекариатом», что означает нестабильный пролетариат. Из‑за отсутствия минимальной стабильности в жизни эти люди не могут ни купить недвижимость, ни обзавестись семьёй, ни спланировать что‑то на достаточно долгий срок вперёд.

В Европе и США это сопровождается ещё и конфликтом бумеров и зумеров, который не очень понятен русскоязычному читателю. Попробую объяснить. В Штатах и Европе, где никакого краха не было, а крушение Советского Союза наоборот позволило долгое время попировать на его трупе, долгие времена экономического благополучия привели к тому, что весь капитал сконцентрировался в руках стариков. Капитал действует подобно гравитации — чем больше накопленная масса денег, тем больше к ней притягиваются новые деньги. Надувшиеся на рынке недвижимости и фондовом рынке пузыри сделали поколение «бейби‑бумеров» (тем, кому сейчас 60–80 лет) невероятно богатыми, но полностью исключили любую возможность на хорошую жизнь для современной молодёжи поколения зумеров (тем, кому сейчас 20–30 лет): если во времена молодости бумеров дом можно было купить за 1–2 годовые зарплаты, то теперь дом стоит 8–10 годовых зарплат, а на рынке труда приходится конкурировать с завезенными корпорациями мигрантами из самых бедных стран мира. Да и работа печатного денежного станка работает только на бумеров, увеличивая их и без того огромное состояние в акциях и недвижимости.

Полная невозможность не то, чтобы купить недвижимость, а даже мечтать об этом, превращение рынка труда в адскую конкуренцию с мигрантами, и в дополнение наблюдение за тем, как бумеры припеваюче живут, тратя гигантские накопленные состояния на морские круизы и роскошь, и советуют молодёжи усерднее работать, привёл к полному отказу зумеров от карьеризма и ожесточению их сердец по отношению к старикам. Этому также способствует интересная особенность морали поколения американских бумеров не поддерживать финансово своих детей и внуков‑зумеро и завещать свои состояния благотворительным организациям вместо семьи — по их мнению, все должны добиваться успеха сами. Всё это приводит к тому, что американские и европейские зумеры настолько разгневаны, что желают, чтобы их текущая социально‑экономическая система сгорела дотла, и не видят ничего плохого даже в массовой гибели стариков. Когда я рассказываю об этом своим друзьям в России, никто не может в это поверить, ведь для нас старики того поколения в большинстве своём — это добрые дедушки и бабушки, прошедшие развал страны и ужас девяностых, живущие небогато, но всегда готовые поделиться последним со своими детьми и внуками.

Увеличение эффективности труда и уменьшение его маржинальности привело к тому, что зумеры, насмотревшиеся на жизнь своих родителей, вообще перестали видеть смысл в карьерном росте. Что они получат, например, став менеджерами? Десять‑двадцать процентов прибавки к зарплате в случае младшего менеджера или тридцать‑пятьдесят процентов прибавки в случае старшего менеджера и, может быть, ещё стеклянный офис в четыре квадратных метра вместо обычного стойла в опенспейсе? Крошечная прибавка не поможет накопить на дом. Игра не стоит свеч — количество геморроя увеличивается в разы при незначительном увеличении зарплаты. Да и вокруг культурное поле изобилует историями успешного успеха криптанов и онлифанщиц, что не добавляет здоровья массовому сознанию.

Прежде, чем прийти в эту точку, люди за последние века прошли несколько этапов отчуждения. Труд средневекового европейского крестьянина почти полностью, не считая выплачиваемого феодалу или помещику оброка, принадлежал ему самому — крестьянин и его семья потребляла выращенную им самим еду и использовала сделанные его руками инструменты. Результат труда тележного мастера уже частично отчужден от него — сам он не пользуется производимыми телегами, но зарабатывает еду их продажей да и постоянно видит тех, кто ими пользуется. Результат труда рабочего на больших заводских производствах, появившихся в конце XIX века, уже почти полностью отчужден от него: рабочий на конвейере Форда не пользуется всеми производимыми им машинами и не продаёт их напрямую — он продаёт свой труд работодателю. Но этот рабочий хотя бы видит собранные им автомобили на улицах города, понимает какую пользу они приносят, хотя он уже не может приписать себе производство автомобиля целиком — он ведь делал лишь одну из многих операций в цепочке. Современный офисный работник часто вообще уже не понимает, приносит ли его труд по составлению электронных таблиц и презентаций или написанию кода, кому‑то пользу или нет — цепочки производства ценностей стали настолько длинными, что роль отдельного человека почти незаметна, а часть большая труда стала его имитацией. Внедрение полной автоматизации и искусственного интеллекта забирёт у человека даже сам труд. Это конечная точка капитализма, в которую он схлопывается. В этой точке поведение системы становится непредсказуемым — это и есть сингулярность.

Новый уклад

Каким будет новый экономический уклад никто достоверно не знает, но можно точно сказать, что он не будет выглядеть так, как в своих страхах представляют его думеры‑технобро. Ведь полная автоматизация с применением искусственного интеллекта попросту несовместима с текущим социально‑экономическим укладом, основанном на продаже труда. Если средний класс уничтожается, а бедные ещё беднеют, то полностью исчезает потребительский спрос на какие‑либо продукты и ценности, что вызывает полный крах текущего социально‑экономического строя. И активы, представляющие собой ценность в рамках текущего строя, могут ничего не стоить в рамках следующего: чего стоил графский титул Российской империи в советские времена или чего стоит какой‑нибудь советский сервиз сейчас? А во времена предыдущих укладов это была невероятная ценность. Да и сдвиг империя‑союз‑федерация был далеко не таким радикальным, как ждущие нас впереди глобальные изменения.

Давайте я приведу пару наглядных примеров. В текущем укладе квартира в городе представляет собой ценность, но ценность эта не безусловна, а зависит от множества условий. Помните лозунг большевиков «Землю — крестьянам!»? В рамках крестьянско‑аграрного социально‑экономического уклада Российской Империи земля представляла собой высшую ценность, а сейчас этой земли куры не клюют — вам могут даже отдать участок в какой‑нибудь деревне или селе бесплатно, лишь бы избавиться от записи в реестре о владении им. Квартира представляет собой ценность только в условиях массового индустриального общества. Исторически города возникали вокруг крупных промышленных производств. Исчезает производство — города рассыпаются. Вспомните Детройт или судьбу советских моногородов в 2000-х. Если большая часть производств автоматизирована, и у людей нет работы, то зачем тогда людям жить в гигантских мегаполисах, да и кто будет платить за поддержание их инфраструктуры, если ни у кого нет дохода? Да и какая инфраструктура там останется? Больницы были нужны в индустриальном обществе, чтобы лечить работников, школы, чтобы обучать новых работников, магазины безработным тоже ничего продать не смогут.

Существует три варианта выхода из этого тупика:

• Полный развал общества, по разрушительности многократно превосходящий катастрофу бронзового века

• Переход к коммунизму с безусловным базовым доходом

• Выдача юридических прав ИИ‑агентам, которые построят свою собственную экономику

В первом случае «upperclass» станут не те, кто строит онлайн‑продукты, а самые беспощадные и хитрые полевые командиры. Во втором случае никакого разделения на «upperclass» и «underclass» больше не будет. В третьем случае даже самые богатые и умные из людей быстро проиграют агентам в конкуренции, после чего миры людей и ИИ полностью разделятся.

При полном развале общества или при разделении миров людей и агентов, квартиры в городах перестанут представлять какую‑либо ценность — люди станут возвращаться назад к природе, как и мечтал старик Руссо. В любом случае, никакого «permanent underclass» существовать не будет. В мире агентов главной валютой станет энергия и вычисления, что в фундаментальном физическом пределе — одно и то же. Вряд ли интеллектуальные агенты будут уничтожать человечество — мы же не воюем с муравьями за жизненное пространство.

Возможно, в следствие развала глобализации, распространения автоматизации и ИИ, появления на рынке труда массы свободных людей, крупные страны окуклятся внутри себя и начнут строить в своих отдельных финансово‑технологических зонах автаркии с полной локализацией всех критических технологий. Но опять же вопрос в том, что, для кого и зачем эти автаркии будут производить. Возможно, падение рождаемости и крупные войны уничтожат большую часть населения, и остатки человечества найдут баланс и войдут синергию с ИИ — похожее ведь случилось в XX веке, когда развитие медицины привели к победе над детской смертностью, из‑за чего всплеск продолжительности жизни и доживших до взрослого возраста детей породил огромное количество ненужного экономике населения, которое было уничтожено в ходе двух мировых войн, после чего ситуация относительно стабилизировалась. В любом случае, потрясений не избежать, но в итоге во всех вариантах всё должно прийти к новому равновесному состоянию, в котором все циклы будут синхронизированы друг с другом.

Заключение

Я ни в коем случае не претендую ни на статус истины в последней инстанции, ни на верность и всесильность своего учения. Этот пост — скорее повод для дискуссии о том, что нас ждёт, и какой мир мы построим.

Больше интересных постов про философию, буддизм и математику вы можете найти в моём телеграм‑канале. Туда я часто выкладываю то, что из‑за тематических ограничений не могу публиковать на Хабре.