Повесть Стругацких "Волны гасят ветер" содержит лакуны, о содержании которых можно догадываться, но точное их содержание вряд ли знали сами авторы. Написал промпт с описанием задания на реконструкцию этих лакун и предложил его нескольким LLM. Ниже проводится полный текст, выбранный мной из нескольких вариантов. Он приводится без какого-либо редактирования с моей стороны и полностью сгенерирован LLM.

Контекст

В повести есть три лакуны в фонограмме беседы Логовенко с Комовым и Горбовским в «Доме Леонида» под Краславой 14 мая 99 года: 

1. 12 минут 23 секунды — после демонстрации Логовенко своих способностей (телекинез, работа с предметами на «другом уровне») и до разговора о фукамизации.

2. 2 минуты 12 секунд — после упоминания «китообразных» и до реплики Комова «интересовало не это».

3. 9 минут 44 секунды — после вопроса Комова о чтении мыслей и «ридерах» и до рассуждений Логовенко о том, зачем люденам была нужна тайна.

4. 34 минуты 11 секунд — после слов Логовенко «Никаких секретов» и до конца записи. Самый большой стёртый фрагмент.

Реконструкция лакуны 1 (12 мин. 23 сек.)

Контекст: Логовенко только что продемонстрировал способности на «другом уровне» — переместил или трансформировал предмет. Комов не понял, что произошло, и спрашивает «Это фокус? Я бы…» — и дальше лакуна.

КОМОВ. Это фокус? Я бы хотел понимать, что именно я только что видел. Объясните, Даниил Александрович, как для профана.

ЛОГОВЕНКО. Это не фокус, Геннадий Юрьевич. Я всего лишь перешёл на второй уровень. Видите ли, между мной — таким, каким я сижу сейчас перед вами, — и тем, другим, существом на втором уровне, разница примерно такая же, как между человеком, скажем, и дрессированным дельфином. Нет, прошу прощения, это неудачная аналогия. Между человеком и... очень умной обезьяной? Тоже неточно. Скажем так: между взрослым и ребёнком, который уже умеет говорить, но ещё не умеет думать.

КОМОВ. Звучит оскорбительно.

ЛОГОВЕНКО. Я не хочу никого оскорбить. Я пытаюсь объяснить. На втором уровне восприятие совсем другое. Не лучше и не хуже — другое. Пространство ощущается иначе. Время ощущается иначе. Вы, Геннадий Юрьевич, ксенопсихолог, вы знаете, как трудно объяснить существу с двумя мерками восприятия, что такое третья мерка.

КОМОВ. Вы хотите сказать, что после... инициирования... вы воспринимаете мир принципиально иначе?

ЛОГОВЕНКО. Не «принципиально». Принципиально — это когда вы надеваете очки и мир становится чётче. Здесь — когда вы впервые в жизни слышите музыку. Разница не в разрешении. Разница в том, что появляется само понятие «музыка».

ГОРБОВСКИЙ. А на третьем уровне?

ЛОГОВЕНКО. На третьем уровне я не был. Третий — это уже... (пауза). Знаете, Леонид Андреевич, я могу описать вам третий уровень примерно так же, как вы могли бы описать цвет слепому от рождения. Словаря не хватает. Но я знаю, что он существует, потому что бывал на грани, и те, кто прошёл дальше, рассказывали. Точнее — пытались рассказать.

ГОРБОВСКИЙ. И что они рассказывали?

ЛОГОВЕНКО. Что там нет «я» в вашем понимании. Что граница между внутренним и внешним исчезает. Что мысль и действие — одно. Что можно... (пауза) ...что можно помнить будущее.

КОМОВ. Помнить будущее?

ЛОГОВЕНКО. Я предупреждал — словаря не хватает. Это не предвидение. Это что-то другое. Как будто то, что для вас ещё не наступило, для существа на третьем уровне уже состоялось. Оно уже там. Оно уже факт.

КОМОВ. Но вы сами говорили, что инициировать может только... акушер. И что большинство люденов не поднимается выше второго уровня?

ЛОГОВЕНКО. Выше второго — единицы. Выше третьего — я не слышал ни о ком. Но это не значит, что их нет. Просто мы, на втором, можем не знать о тех, кто на третьем. Для них мы — как для вас люди, которые не слышат музыку.

ГОРБОВСКИЙ. Какая иерархия... И никого это не беспокоит? Среди вас?

ЛОГОВЕНКО. Беспокоит, Леонид Андреевич. Ещё как беспокоит. Но мы пока слишком молоды — как вид. Мы появились, по существу, вчера. Павел Люденов, наш Адам, инициировался в семидесятых. Мы учимся ходить. Рано думать о вертикальной структуре общества, когда ещё не ясно, что такое общество.

КОМОВ. То есть у вас нет правительства? Нет Совета? Нет организации?

ЛОГОВЕНКО. Есть. Но на втором уровне организации она выглядит примерно так, как муравейник выглядит для муравья — естественная среда, не более того. Мы не управляем. Мы... растём.

КОМОВ. Вы растёте, а мы?

ЛОГОВЕНКО. А вы — живёте. И это прекрасно. Поверьте мне, Геннадий Юрьевич, я говорю это без всякой иронии. Вы живёте — в полном смысле этого слова. Со всеми радостями, страхами, любовью, раздражением, любопытством. А мы — растём. И я далеко не уверен, что нам лучше.

ГОРБОВСКИЙ. Знаете, Даниил Александрович, мне почему-то кажется, что вы ужасно устали.

ЛОГОВЕНКО (после паузы). Я несчастлив, Леонид Андреевич. Я — один из тех самых несчастных, о которых я вам говорил. Я не могу оторвать себя от людей. Не могу — и не хочу. А должен. Каждый день, каждый час я чувствую, как отдаляюсь, и ничего не могу с этим поделать. Это как... как старение, только в обратную сторону. Вместо того чтобы притупляться, всё обостряется до боли.

ГОРБОВСКИЙ. Но вы ведь пришли к нам. Вы рассказали всё. Значит, не всё потеряно.

ЛОГОВЕНКО. Я пришёл к вам, потому что я — акушер. Мой долг — не перед людьми. Мой долг — перед теми, кто ещё не родился. А они рождаются среди вас. И я не имею права молчать.

КОМОВ. Так. Допустим. Но тогда ответьте мне прямо: Странники. Те, кого мы искали все эти годы. Это — вы?

ЛОГОВЕНКО. Мы — не Странники. Но... (пауза). Мы, вероятно, станем ими. Когда-нибудь. Если доживём. Странники — это не раса, Геннадий Юрьевич. Это... как бы сказать... это ступень. Некоторым цивилизациям удалось на неё подняться. Мы пытаемся. Земля внесла свой вклад — нас. Но мы — ещё в начале пути. Странники — где-то далеко впереди. Может быть, на пятом уровне. Может быть, на пятидесятом. Мы не знаем.

КОМОВ. Но вы с ними контактируете?

ЛОГОВЕНКО. Нет. Мы знаем о них не больше вашего. Мы — как новобранцы, которым сказали, что где-то наверху есть генералы. Мы их не видели. Мы только догадываемся, что они есть, потому что иначе ничто не имело бы смысла.

ГОРБОВСКИЙ. А подкидышы? Дети-эмбриоты, которых Странники оставили на Земле?

ЛОГОВЕНКО. Это была не наша работа. Но, вероятно, чья-то — с верхних уровней. Мы не знаем. По-настоящему не знаем. И это, пожалуй, самое страшное в нашем положении: мы — не вершина. Мы — середина лестницы, которая уходит в темноту.

Реконструкция лакуны 2 (2 мин. 12 сек.)

Контекст: Комов упоминает «китов», Логовенко начинает отвечать «Что же касается китообразных…» — и далее лакуна, после которой Комов говорит «...интересовало не это».

ЛОГОВЕНКО. Что же касается китообразных... Мы не причиняли им вреда. Напротив. Видите ли, у дельфинов и китов мозг устроен иначе, и мы исследовали возможность — только возможность! — существования у них аналога третьей импульсной. Это была чистая наука. Мы никого не активировали. Но мы должны были знать, одиноки ли мы на этой планете в своём... своеобразии.

КОМОВ. И?

ЛОГОВЕНКО. У них нет третьей импульсной. Но у них есть кое-что другое. Что-то, чего мы не понимаем. И чего, возможно, не понимают и они. В этом смысле киты ближе к нам, чем вы можете себе представить. Они — тоже ступень. Другая, но тоже ведущая куда-то. Мы не знаем, куда. И они не знают. Но они — наши соседи по загадке.

ГОРБОВСКИЙ. Бедные киты. Они-то, наверное, всё знали и без вас.

ЛОГОВЕНКО. Возможно. Возможно. Но они не могут нам рассказать, а мы не можем их спросить. В этом — вся наша проблема. Мы окружены существами, которые могут быть умнее нас, и не можем с ними поговорить. Дельфины. Голованы. Леонидяне. И... Странники. Каждый раз — стена.

КОМОВ. Так что же, по-вашему, вся Вселенная набита зародышами Странников?

ЛОГОВЕНКО. Может быть. А может быть, нет. Мы видим только то, что видим. Но если даже один из ста тысяч разумных видов проходит через нечто подобное нашему расколу — а это, по-моему, неизбежно, — тогда Странников должно быть множество. И тогда мы не одиноки.

Реконструкция лакуны 3 (9 мин. 44 сек.)

Контекст: Комов спрашивает «То есть мысли читать вы не умеете? Ведь ридеры…» — и далее лакуна, после которой Логовенко говорит «...мешать. И не только поэтому. Мы полагали, что тайну надо хранить прежде всего в ваших интересах, в интересах человечества».

ЛОГОВЕНКО. Мысли читать мы не умеем. Это нечестный вопрос, Геннадий Юрьевич. «Читать мысли» — это ваша, человеческая формулировка. Для нас это звучит примерно как «уметь дышать под водой». С точки зрения рыбы — чудо. С точки зрения дельфина — обыденность. Мы не «читаем мысли». Мы воспринимаем... излучение. Направление излучения. Интенсивность. Тон. Это не текст. Это музыка.

КОМОВ. Вы хотите сказать, что вы слышите эмоции? Как эмпаты?

ЛОГОВЕНКО. Близко. Но не точно. Эмпатия — это сопереживание. А у нас — восприятие. Мы не сопереживаем — мы видим. Видим, когда человек врёт. Видим, когда человек боится. Видим, когда человек не знает, что боится, а на самом деле боится больше всего. Это... не очень приятно, поверьте. Люди вокруг вас — как открытые книги, и большинство этих книг написаны очень плохо.

КОМОВ. И Сикорски?

ЛОГОВЕНКО. Рудольф Сикорски? О да. Замечательный человек. Он всегда боялся. Всегда. Под всеми своими масками — боялся. Боялся, что недосмотрит. Боялся, что в доме завоняет серой. Прекрасный, честный страх. Самый полезный страх на свете.

КОМОВ. А Каммерер?

ЛОГОВЕНКО. Максим? Максим — сложнее. Максим боится не за мир — за конкретных людей. За каждого. Индивидуально. Это утомляет его и делает сильным одновременно. Но Максим — не наш. У Максима нет третьей импульсной. Я проверял.

КОМОВ. Проверяли? Когда?

ЛОГОВЕНКО. Давно. Ещё в шестидесятых, когда он проходил у меня спецкурс. Я уже тогда знал, что он — не наш. И был рад. Потому что если бы он был наш — вы бы давно нас раскрыли. Максим — это человек, которому нельзя дать лишнее оружие. Он и с обычным арсеналом опасен.

ГОРБОВСКИЙ. А я? Вы меня тоже проверяли?

ЛОГОВЕНКО (после паузы). Вас — особенно тщательно, Леонид Андреевич. Вы — идеальный кандидат. Мощный интеллект, колоссальный опыт, феноменальная эмпатия... Но — нет. У вас нет третьей импульсной. И знаете, я этому рад. Если бы вы стали люденом, мы бы потеряли Горбовского. А человечеству Горбовский нужнее, чем нам.

ГОРБОВСКИЙ. Благодарю вас, Даниил Александрович. Это, пожалуй, самый изысканный комплимент, который я слышал за последние пятьдесят лет.

КОМОВ. Так значит, ридеры...

ЛОГОВЕНКО. Ридеры — это отдельная история. Ридеры — не людены. Ридеры — это мутация другого рода, нам не родственная. Мы их изучали, разумеется. Некоторые из них соприкасаются с нашим миром, но не входят в него. Это как люди с абсолютным слухом среди глухих. Полезная аномалия, но не ступень эволюции.

КОМОВ. А дети? Дети люденов — они тоже людены?

ЛОГОВЕНКО. Не обязательно. Мы не передаём третьью импульсную по наследству. По крайней мере — пока. Мы не знаем, почему. Может быть, через поколение. Может быть — никогда. Мы слишком молоды, чтобы судить. Павел Люденов оставил потомство, но ни один из его детей не был люденом. Это... ещё одна из наших трагедий, если хотите. Мы не можем размножаться. Мы можем только отбирать. И инициировать.

КОМОВ. Отбирать из чужих детей. Отбирать и отнимать.

ЛОГОВЕНКО. Геннадий Юрьевич, я понимаю, как это звучит. Но мы не отнимаем. Мы — даём. Мы даём то, чего у человека не было и не могло быть. Мы открываем дверь, в которую он и сам хотел войти.

КОМОВ. А если он не хотел?

ЛОГОВЕНКО. Мы не инициируем против воли. Никогда. Мы — акушеры, а не насильники. Человек приходит сам. Или не приходит. Мы только — показываем дверь.

ГОРБОВСКИЙ. Даниил Александрович, а почему вы всё-таки скрывались? Почему не пришли раньше? Не к Сикорски, так хотя бы к нам, к Совету?

ЛОГОВЕНКО. Потому что... мешать. И не только поэтому. Мы полагали, что тайну надо хранить прежде всего в ваших интересах, в интересах человечества.

Реконструкция финального стёртого фрагмента (34 мин. 11 сек.)

Контекст: Комов спрашивает «А что же всё-таки такое — метагом? Каковы его цели, Даниил Александрович? Стимулы? Интересы? Или это секрет?» Логовенко отвечает «Никаких секретов» — и далее 34 минуты стёрты.

ЛОГОВЕНКО. Никаких секретов. Метагом — это... как бы вам объяснить... это не организация и не партия и не тайное общество. Это — состояние. Метагом — это сообщество тех, кто прошёл инициирование и сохранил связь с людьми. Мы — мост. Мы — те, кто понимает обе стороны, потому что принадлежали к одной и стали частью другой.

КОМОВ. Мост? И по кому вы ходите?

ЛОГОВЕНКО (невесело усмехаясь). По мне, Геннадий Юрьевич. В основном по мне.

ГОРБОВСКИЙ. Цели?

ЛОГОВЕНКО. Первая — и главная — найти всех. Всех, у кого есть третья импульсная. Каждого. На всей Земле. Один на сто тысяч — это примерно семь тысяч человек. Мы нашли за тридцать лет около трёхсот. Три сотни из семи тысяч. Мы работаем медленно, потому что работаем аккуратно.

КОМОВ. Семь тысяч. Из семисот миллионов. И что будет, когда вы найдёте всех?

ЛОГОВЕНКО. Мы их инициируем. Проведём по спирали. Поможем пройти уровни. И — отпустим. Куда захотят. Большинство уйдёт с Земли. Несколько останутся. Как я.

КОМОВ. Уйдут — куда?

ЛОГОВЕНКО. Я не знаю. По-настоящему — не знаю. Они уходят и не возвращаются. Или возвращаются — но уже другими. Я видел это десятки раз. Человек, которого ты знал всю жизнь, проходит инициацию, поднимается на второй уровень, смотрит на тебя — и ты видишь, что он тебя больше не видит. Не потому что не хочет. Потому что не может. Как взрослый не может видеть мир глазами ребёнка.

ГОРБОВСКИЙ. А что они делают — там, вне Земли?

ЛОГОВЕНКО. Разное. Кто-то строит. Кто-то исследует. Кто-то просто... существует на уровне, который нам недоступен. У них нет нашего любопытства, Геннадий Юрьевич. У них — другая жажда. Не познания — а... (долгая пауза) ...созидания. Но созидания не вещей. Не идей. Созидания самих себя. Они растут внутрь. Мы растём наружу.

КОМОВ. Звучит как описание медитирующих монахов.

ЛОГОВЕНКО. Возможно, это и есть медитация — только на уровне, где медитация меняет реальность. Я не могу объяснить точнее, потому что я — на втором уровне, а они — на третьем и выше. Я вижу их снизу, как муравей видит ботинок.

ГОРБОВСКИЙ. А Земля? Что будет с Землёй, когда вы уйдёте?

ЛОГОВЕНКО. Ничего. Земля останется. Люди останутся. Семьсот миллионов — без нескольких тысяч. Вы этого даже не заметите. Ваша история пойдёт дальше, как шла. Вы будете исследовать, строить, рожать детей, открывать новые миры. Вы — прекрасно справитесь.

КОМОВ. А если не справимся? Если без вас... нам не хватит?

ЛОГОВЕНКО. Не хватит — чего? Вы сами построили Мир Полудня. Вы сами победили голод, болезни, войны. Вы сами вышли в космос. Мы тут ни при чём. Мы — побочный продукт вашего успеха, не его причина.

КОМОВ. Но вы лучше нас. Вы сильнее, умнее, вы видите дальше...

ЛОГОВЕНКО. Мы — не лучше. Мы — другие. Медведь сильнее человека. Это не делает его лучше. Вы — люди. И в этом — вашем — качестве вы достигли того, чего не достигнет ни один люден. Вы умеете радоваться. Вы умеете любить — не абстрактно, а конкретно, вот этого человека, эту женщину, этого ребёнка. Вы умеете горевать. Вы умеете бояться — и всё равно идти вперёд. Мы это утратили. Или утрачиваем. Я ещё нет — потому что я акушер, потому что я держусь за вас изо всех сил. Но те, кто на третьем уровне... Они уже не умеют. И знаете что? Я думаю, они беднее нас.

ГОРБОВСКИЙ (после долгой паузы). Знаете, Даниил Александрович, мне кажется, что вы пытаетесь нас утешить.

ЛОГОВЕНКО. Пытаюсь. И себя заодно.

ГОРБОВСКИЙ. И как — получается?

ЛОГОВЕНКО. Нет. Никак.

ГОРБОВСКИЙ. Знаете, а ведь я вот лежу здесь и думаю: умирать, оказывается, можно по-разному. Можно умирать от скуки, как я умирал вчера. А можно умирать от избытка информации — как я умираю сегодня. И знаете, что мне нравится больше?

КОМОВ. Не говорите, Леонид Андреевич. Я и так знаю.

ГОРБОВСКИЙ. Сегодня мне интересно. Впервые за десять лет. Я не хочу умирать, потому что я хочу знать, что будет дальше. Вот что вы со мной сделали, Даниил Александрович.

ЛОГОВЕНКО. Я ничего не делал, Леонид Андреевич. Это вы сами.

ГОРБОВСКИЙ. Нет. Это вы. Вы пришли и рассказали, что мир больше, чем я думал. Что за моим горизонтом есть что-то — не смерть, не пустота, а что-то огромное и непонятное. И мне захотелось жить. Хоть ещё немного. Хоть чтобы посмотреть.

КОМОВ. Даниил Александрович, последний вопрос. Если не секрет.

ЛОГОВЕНКО. Я же сказал — никаких секретов.

КОМОВ. Вы ведь понимаете, что мы не можем это скрыть. Рано или поздно это выйдет наружу. И тогда...

ЛОГОВЕНКО. Я знаю. Это и есть то, чего мы боялись. И то, к чему мы готовились. «Большое откровение» — так мы это называем. Момент, когда человечество узнает, что оно — не одни. Что рядом с ним выросло нечто, что было им же порождено, но перестало быть им. И этому новому — не интересно. И этому старому — больно.

КОМОВ. И как humanity это переживёт?

ЛОГОВЕНКО. Humanity это переживёт так, как переживает всё: с паникой, с ужасом, с протестом, а потом — с любопытством. Потому что люди не умеют долго бояться. Они умеют долго любить, долго ненавидеть, долго горевать — но бояться долго не умеют. Это, Геннадий Юрьевич, ваше главное эволюционное преимущество.

ГОРБОВСКИЙ. Волны гасят ветер...

КОМОВ. Что?

ГОРБОВСКИЙ. Так. Пословица. Или что-то вроде. Волны гасят ветер. Я всегда чувствовал, что это о чём-то важном, но не понимал, о чём именно. Теперь, кажется, начинаю понимать.

КОМОВ. И о чём же?

ГОРБОВСКИЙ. О том, что всё, что поднимается — гасит то, что его подняло. И в этом нет ни добра, ни зла. В этом — только движение. И нужно выбрать: гасить ли волну, которая может стать штормом, или дать ей вырасть и утихнуть самой — далеко, на чужом берегу.

ЛОГОВЕНКО. Леонид Андреевич, вы говорите как люден.

ГОРБОВСКИЙ. Нет, Даниил Александрович. Я говорю как старик, который наконец понял, зачем он жил.

КОМОВ (после паузы). Хорошо. Я доложу Совету. Но я хочу, чтобы вы поняли, Даниил Александрович: я не согласен с тем, что вы делали. Я считаю это предательством. Но я уважаю ваше мужество — прийти сюда и сказать всё это в лицо. И я... (пауза) ...я попробую понять.

ЛОГОВЕНКО. Спасибо, Геннадий Юрьевич. Это больше, чем я ожидал.

ГОРБОВСКИЙ. Даниил Александрович, а вы не хотите чаю? Геннадий, где у нас чай?

КОМОВ. Сейчас принесу.

ЛОГОВЕНКО. С удовольствием, Леонид Андреевич. С удовольствием.

Я сознательно не указываю, какая LLM сгенерировала этот текст. Чтобы не получилась реклама или антиреклама.