За последние 70 лет этику в науке переписали почти полностью. Если в 50-х учёные уровня Сахарова и Оппенгеймера думали, как бы не взорвать планету, то сейчас много крутится вокруг гуманизма и прав человека.
Понятно, это замедляет исследования — и иногда фатально для смертельно больных, которые могли бы получить какое-то лекарство быстрее. С другой стороны, базовые этические нормы появились не от хорошей жизни, а как реакция на дикие эксперименты.
Например, больным сифилисом в Таскиги умышленно не давали лекарства десятилетиями, чтобы понаблюдать за инфекцией ради «научного интереса».
Текущий фреймворк говорит, что гуманность часто важнее открытий. Одно неверное или предвзятое решение может аукаться нам годами. Например, движение антиваксеров до сих пор сводит врачей с ума. В 1998 году врач Эндрю Уэйкфилд опубликовал в авторитетном журнале исследование, в котором доказал связь между прививками и развитием аутизма у детей. Позже выяснилось, что выборка была крошечной, а Уэйкфилд подтасовал данные из-за прямого финансового интереса в дискредитации вакцины.
Статью позже отозвали, а врача лишили лицензии. Но и этику обновили тоже.
Ещё в этических вопросах опыты на животных и обменные курсы жизни обезьяны к жизням рыбок и мышей.
Поэтому давайте поговорим о том, как же выглядит этика в науке сейчас и как она к этому шла.
Учились на ошибках
В 20-м веке компьютерных симуляций не было, поэтому экспериментировали на людях. Например, во время холодной войны учёные по обе стороны баррикад хотели выяснить, как радиация влияет на боеспособность пехоты. На Тоцком полигоне в 1954 году 45 тысяч солдат прогнали через эпицентр ядерного взрыва вскоре после детонации.
Цель — проверить, сможет ли армия наступать по выжженной земле. Это в СССР. В США тоже были свои интересные исследования. Например, в серии экспериментов Operation Plumbbob солдат сажали в окопы в нескольких километрах от ядерного «гриба» и смотрели, что с ними будет дальше. И если сейчас на вопрос «Может ли государство использовать своих граждан как расходный биоматериал ради получения оборонных данных?» ответ вполне очевиден, то семьдесят лет назад учёные говорили: «Да, если это нужно для выживания страны».
В медицине того времени на весь мир гремела катастрофа талидомида. Компания Chemie Grünenthal выпустила успокоительное для беременных, которое считалось безопасным. Учёные провели тестирование на животных спустя рукава, проверив влияние на плод только у грызунов. Результат: более 10 000 детей родились с тяжёлыми увечьями — без рук, без ног, с деформациями внутренних органов.
Если талидомид был халатностью врачей, то эксперимент в Таскиги — умышленное нарушение всех возможных этических принципов. С 1932 по 1972 год Служба общественного здравоохранения США проводила «Изучение нелеченого сифилиса». В Алабаме на протяжении 40 лет наблюдали за шестью сотнями афроамериканцев из бедных семей. Из них 399 были больны сифилисом. Врачи сообщали пациентам, что лечат их от «плохой крови» (местный термин, обозначающий всё: от анемии до усталости). За участие давали бесплатную еду, поездки к врачу и — деньги на похороны. Из лекарств была только симптоматическая помощь: витамины и аспирин.
На секундочку — в 1947 году пенициллин уже появился и стал дешёвым и эффективным средством для лечения сифилиса во всём мире. Учёные могли в любой момент остановить эксперимент, вылечить людей и отправить их домой, но вместо этого начали следить, чтобы они не получали пенициллин в других местах. Зачем? Чтобы проследить естественное течение болезни до вскрытия трупа и посмотреть, как именно бледная трепонема разрушает аорту и мозг. Эксперимент прикрыли только в 1972 году после огласки в прессе и протестов.
Именно после Таскиги появился «Бельмонтский доклад» — библия современной биоэтики. В нём закрепили три принципа, на которых теперь стоит наука.
Уважение к личности. Участники должны знать всё о рисках и иметь возможность выйти из эксперимента в любой момент. Это привело к обязательному получению информированного согласия.
Благодеяние. Исследователь обязан «не навредить» и максимально увеличить потенциальную пользу при минимизации вреда.
Справедливость. Блага и тяготы исследований должны распределяться справедливо. Нельзя проводить опасные эксперименты только на бедных или уязвимых слоях населения, чтобы потом использовать результаты для лечения богатых.
На практике западные компании по-прежнему выносят третью фазу испытаний в Индию, Бразилию или Нигерию. Там они получают огромный пул пациентов, готовых участвовать, потому что для некоторых это единственный способ получить медицинскую помощь. При этом провести нужные испытания в богатых странах зачастую дороже и дольше из-за тех же этических ограничений. Получается замкнутый круг: строгая этика в США делает испытания более дорогими, что выталкивает их туда, где этические стандарты слабее.
Бельмонтский доклад перестроил систему науки. Теперь ни один университет или лаборатория не могут начать исследование без одобрения независимого комитета, который проверяет проект на соответствие этим трём принципам.
Права лобстеров
Этический поворот случился и в исследованиях на животных. Сейчас работы с ними строятся на концепции 3R, которую ещё в 1959 году предложили зоологи Уильям Рассел и Рекс Берч:
Replacement (Замена). Если можно провести опыт на культуре клеток (in vitro) или смоделировать на компьютере (in silico) — животное трогать нельзя.
Reduction (Сокращение). Не берите 100 мышей, если статистика показывает, что для достоверного результата хватит 20.
Refinement (Улучшение). Сделайте так, чтобы животному было максимально комфортно.
«Улучшение» — это самая интересная часть. Раньше мышь в лаборатории просто хватали за хвост и пересаживали из клетки в клетку, а теперь максимально этично мышь загоняют в пластиковую трубку и переносят в ней, чтобы она испытывала меньше стресса.
В биоэтике появилась строгая иерархия ценности жизни. Жизнь мухи-дрозофилы дешевле жизни мыши. Жизнь мыши дешевле жизни собаки. А исследования на приматах — это вообще высшая лига сложности утверждения. Чтобы получить разрешение на опыт с шимпанзе, учёному нужно доказать, что без этого исследования никакие другие методы (компьютеры, клеточные культуры, крысы) не сработают.
Но граница того, кого мы считаем чувствующим, постоянно сдвигается. Раньше считалось, что если у существа нет сложного мозга с корой, то и боли оно не чувствует. А если дрыгается, то это рефлексы. Оказалось, всё сложнее. В 2021 году Лондонская школа экономики выпустила масштабный отчёт. Учёные проанализировали более 300 исследований и пришли к выводу: головоногие моллюски (осьминоги, кальмары) и десятиногие ракообразные (крабы, лобстеры) способны испытывать боль и страдание.
Это привело к тому, что в Великобритании приняли закон, который официально признал лобстеров и осьминогов разумными существами. С тех пор в науке осьминогов защищают как позвоночных. Нельзя просто отрезать осьминогу щупальце, чтобы посмотреть, отрастёт ли оно. Нужен протокол, обезболивание и веская причина.
Между двух зол
Сегодня этика в науке — это про жёсткую дилемму безопасности и скорости. По сути, учёные и регуляторы постоянно выбирают между двумя ошибками. Первая — выпустить на рынок опасный препарат, который кого-то покалечит. Вторая — так долго проверять лекарство или технологию, что пациенты просто его не дождутся.
Сейчас вся мировая система заточена на то, чтобы на 100% исключить первую ошибку. Из-за этого всё стало дико сложно и долго. Например, в 80-х для регистрации нового лекарства хватало в среднем 30 клинических испытаний. Сегодня их нужно в два раза больше, а путь одной молекулы от пробирки до аптеки растянулся на 10–12 лет.
Стандарт «нулевой ошибки» сложился не из абстрактной перестраховки. После катастрофы талидомида западные газеты публиковали фотографии детей без рук и ног. Под давлением медиаскандала и судебных процессов Конгресс США в 1962 году принял поправку Кефовера — Харриса. Она впервые обязывала фармкомпании доказывать не только безопасность, но и эффективность препаратов до их выхода на рынок.
С тех пор регулятор несёт личную репутационную и юридическую ответственность за каждый одобренный препарат, который потом причинит вред. Именно это превращает исследования в институциональный выбор: система защищает не только пациентов, но и себя.
Цена этики
Когда бюрократия затягивает одобрение клинических испытаний — цена безопасности начинает измеряться в человеческих жизнях.
Исследование Анны Мэй Скотт и её коллег показывает, что иногда проверки одних только этических комитетов могут длиться до 20 месяцев. Именно столько ждал проект, направленный на помощь онкобольным в терминальной стадии. В итоге учёным пришлось просто вернуть финансирование, так и не начав работу. Для пациентов с неизлечимыми заболеваниями время — самый дефицитный ресурс, и лишать их шанса на экспериментальное лечение из-за бумажной волокиты само по себе глубоко неэтично.
Это не единичный случай: опрос 514 исследователей и членов этических комитетов в Австралии выявил, что 43% учёных меняли свои проекты, а 25% и вовсе бросали их, заранее предвидя непреодолимые административные барьеры.
Другой пример — клапан сердца Sapien, разработанный американскими инженерами. Клинические испытания показали, что 70% пациентов с Sapien живут год после операции против 50% при стандартном лечении. И пока в Европе устройство спасало жизни с 2007 года, американцы умирали в листах ожидания. По оценкам исследователей, задержки FDA обходятся в месяцы и годы ожидания для каждого нового устройства.
FDA сознательно принимает эту цену, потому что провал с одобренным препаратом, который потом убивает людей, бьёт по репутации громче, чем тихие смерти от задержки. У тех, кто пострадал от конкретного эксперимента, есть имя, семья, адвокат и газетный заголовок. Они — «идентифицируемые жертвы». А у тех, кто умер, не дождавшись препарата, — ничего. Экономисты называют их «статистическими жизнями».
Этика столкнулась с парадоксом: система стремится исключить малейший риск в рамках эксперимента, но тут же создаёт глобальный риск для всего общества, тормозя прогресс в медицине. И не только.
Есть даже математическая модель для оценки «цены» таких задержек. Например, в известном международном исследовании сердечных препаратов ISIS-2 расчётные потери из-за регуляторных пауз составили 6538 человеческих жизней. Если переносить это на современные реалии, то даже средний срок проверки в 77 дней (типичный, например, для Нового Южного Уэльса) в масштабах крупных испытаний может стоить жизни более чем 2000 человек. При этом 45 дней из этого срока уходит на работу комитета, а ещё 32 дня — на внесение правок исследователями.
Publish or perish
Но давление на учёных не заканчивается на бюрократии. В академической науке есть негласное правило: «Publish or perish» (буквально «публикуйся или исчезни»). Финансирование, должность и карьерный рост учёного напрямую зависят от числа опубликованных статей и грантов.
Это создаёт соблазн подгонять результаты под «нужный» вывод или просто замалчивать неудобные результаты. Исследование показывает, что около 2% учёных совершают прямые фальсификации, а более трети признаются в «сомнительных исследовательских практиках».
При этом 72% биомедицинских учёных считают давление публикаций чрезмерным, а 61% соглашаются, что оно «ведёт к серьёзным сомнениям в достоверности научных результатов».
Анализ причин отзыва научных статей показал, что 67,4% из них связаны не с честными ошибками, а с фальсификациями — и доля таких отзывов выросла в 10 раз с 1975 года.
Получается замкнутый круг: система требует от учёных всё больше публикаций ради грантов, а те начинают подгонять исследования под то, что гарантированно пройдёт.
Какие технологии уже меняют этику?
Решение этического парадокса не в том, чтобы снизить контроль (мы поняли, чем это заканчивается), а в том, чтобы сделать бюрократию технологичной. Например, блокчейн уже сегодня позволяет хранить протоколы клинических испытаний в неизменяемом реестре. Регуляторы и этические комитеты имеют к нему доступ в режиме реального времени, без пересылки бумаг и ручных сверок.
Пилотный проект показал, что внедрение смарт-контрактов сокращает время мониторинга испытаний и повышает доверие участников, потому что любое изменение протокола автоматически фиксируется и становится видно всем сторонам.
Искусственный интеллект, например, помогает ещё на этапе дизайна исследования. Модели могут заранее находить узкие места протокола и потенциальные проблемы безопасности. Это позволяет устранить их до подачи заявки в комитет, а не после.
Вместе эти инструменты способны сократить тот самый 45-дневный цикл работы этического комитета, не снижая ни строгости проверки, ни защиты участников. Истинная гуманность, пожалуй, в поиске равновесия — защита настоящего момента не должна становиться препятствием для будущего.