На взгляд среднего иностранца, не имеющего отношения к Восточной Азии и культуре её стран, китайское, японское и корейское письмо очень похожи. Более внимательный заметит, что в китайском все знаки представляют собой похожие, вписанные в квадраты знаки с разным числом прямых и косых черт. Тогда как в японском рядом с ними обильно присутствуют символы с очень извилистыми линиями, а в корейском почти везде прямые с некоторым количеством округлостей. Японцы и корейцы восприняли письмо у китайцев — но к их языкам с обилием изменяемых частей слов чистая иероглифика подошла слабо, и пошли они при этом очень разными путями. Японская письменность, где иероглифы‑кандзи перемешаны со знаками сразу двух слоговых азбук, а теперь ещё и латиницей, — результат долгой эволюции, ключевые события которой произошли в блестящую и изысканную эпоху Хэйан. И связаны они, с одной стороны, с литературной традицией и поэтическими сплетнями придворных дам, с другой — с духовными практиками тантрического буддизма школы Сингон.

• Часть 1. От рисунков, токенов и прото‑письма к клинописи, шумерской и не только

• Часть 2. Три с половиной тысячелетия египетской письменности от иероглифики до демотики

• Часть 3. От египетских иероглифов через синайские копи к финикийскому алфавиту

• Часть 4. Крит, галеры, два письма: о непростой истории греческих алфавитов

• Часть 5. Арамейское письмо и его бесчисленное потомство на Востоке

• Часть 6. Индия: научно пересобрать алфавит в бесписьменном обществе

• Часть 7. Путь китайской иероглифики через тысячелетия и династии

• Часть 8. Зачем японцам три с половиной системы письма в каждом тексте? ← вы здесь

Впервые жители Японских островов увидели китайские иероглифы во времена династии Хань, не позже I века нашей эры — поначалу на предметах и монетах. «Хроника поздней Хань» сообщает, что в 57 году ко двору императора Гуанъу‑ди, воссоздателя государства и реформатора, прибыли посланники из далёкой страны На за восточным морем. Как считается, это был один из союзов племён или прото‑государств на севере острова Кюсю, на берегах Корейского пролива в районе современной Фукуоки. Посланникам торжественно вручили 109-граммовую золотую печать с надписью «漢委奴國王»: «[Вассал] Хань, ван японской страны На». Отдельно было сказано, что печать была снабжена шнурком для ношения — вероятно, по китайской традиции, шёлковым красным с узлами.

Самое удивительное, что это сообщение китайского хрониста V века неожиданно подтвердилось. В 1784 году в Фукуоке местный крестьянин нашёл среди древних камней на острове печать и честно отнёс её в управу начальству. Местный учёный‑конфуцианец сопоставил находку с хроникой и очень удивился — на задней стороне была даже петля для шнурка. Сейчас она хранится в историческом музее Фукуоки и считается одним из национальных сокровищ Японии. Неоднократно высказывалось мнение, что это подделка, — но неоднократные проверки показали скорее подлинность, в том числе в силу сходства с найденными в Китае ханьскими печатями. Да и находка в рамках официального японского дискурса была откровенно неудобной ни во времена сёгуната Токугава, ни при империи до 1945 года, да и сейчас многим японцам это не слишком по вкусу. Если корейцы до конца XIX века всегда признавали свой вассалитет по отношению к китайским императорам, то японцы большую часть своей истории считали свой императорский дом прямыми потомками богов и настаивали как минимум на равноправии престолов. А тут — официальное признание вассалитета. Хорошо хоть западными полу‑варварами из На, а не собственно Ямато.

Потом династия Хань рухнула и в Китае началась бурная эпоха Троецарствия, а страна На, согласно китайским же хроникам, была подчинена царицей‑шаманкой Химико из Ямато. Как считается, первые китайские иероглифические тексты попали на Японские острова не позже V века нашей эры вместе с дипломатами и монахами‑буддистами. В Японии это был так называемый период Кофун, то есть древних курганов: в долинах близ современных Киото и Осаки из союза рисоводческих племён оформлялось прото‑государство Ямато. Их воинственные вожди, предков японского императорского дома, с каждым поколением расширяли подвластные пределы во все стороны. Их хоронили в огромных курганах‑кофун по обряду, несколько напоминавшему древнекитайский и степной. Японцы считают, что примерно в это время они совершали походы к корейским берегам и частично их контролировали.

Письменность в прото‑государстве уже находила применение: при правителях Ямато как минимум в конце V века существовали грамотные писцы для дипломатической переписки с государствами на территории всё ещё расколотого Китая и Кореи. Согласно японским хроникам «Кодзики» и «Нихонсёки», поначалу это были в основном переезжавшие на острова корейцы из юго‑западного корейского государства Пэкче. В VI веке при дворе Ямато китайскому письму, конфуцианской культуре и литературе целенаправленно обучали способных отпрысков знатных семей. Со времён императрицы Суйко, первой документально известной женщины на японском престоле, начинается регулярная отправка дипломатических миссий ко двору новой единой империи Суй, которую вскоре сменит великая Тан.

При Суйко, на рубеже VI‑VII веков, начинается уже массовая китаизация японских элит. В страну приходит и становится модным при дворе буддизм с его сильной ориентацией на письменные сутры. Принц‑регент Сётоку проводит серию крупномасштабных реформ по китайскому образцу — за что по сей день считается одним из величайших государственных деятелей в истории Японии, хотя не всё хорошо «ложилось» на совершенно другое, всё ещё полуплеменное японское общество. Знать всё больше концентрировалась в пока ещё кочующих столицах и массово переодевалась в платье китайского типа и носила на поясе мечи — обычно прямые цзянь, как у китайских чиновников и даосов.

Знание китайского письма и хотя бы ключевых текстов конфуцианской традиции за VII век при дворе Ямато стало из роскоши необходимостью. Именно с этого времени в археологии появляются деревянные таблички‑моккан, тексты на которых в основном касаются вопросов хозяйства и управления, а также обучения письму. Вероятно, была и бумага — но она сохраняется хуже. Кроме того, поначалу она была в основном импортной из Китая и потому дорогой. Распространялась и китайская поэзия, прежде всего из классического сборника «Шицзин» времён ещё династии Чжоу, — но и актуальные сборники из династии Тан тоже нашли благодатную аудиторию.

В Китае этого времени поэзия была особенно популярна и важна — но по сложившейся традиции имела выраженные конфуцианские мотивы. Умение писать стихи и знание наизусть старинных антологий, не говоря уже о каноничной Шицзин, являлись профессиональной компетенцией чиновника. Это оказало большое влияние на японский двор периодов Нара и особенно Хэйан — но приобрело в Японии весьма своеобразные черты. Даже весьма своеобразное по меркам китайской истории общество эпохи Тан было очень бюрократично. Японские же попытки выстроить строгую бюрократическую систему чем дальше, тем больше расшибались о реалии другой страны. Зато в пределах императорского двора оформлялась всё более замкнутая аристократия. В VII веке это ещё были достаточно суровые люди, прекрасно знавшие на практике, с какой стороны брать боевые меч и лук и что именно ими следует делать. В их среде очень важна была японоязычная поэзия — прежде всего синтоистские молитвы и заговоры для обращения к ками, богам и духам, сказания и песни. Вероятно, они поколениями передавались устно — но после знакомства с китайской письменностью постепенно начало прорастать желание записывать и японские стихотворные тексты.

Так начала зарождаться манъёгана, первый способ записи именно японского текста посредством китайских иероглифов. Самой старой находкой текста на манъёгане считается деревянная табличка‑моккан середины VII века, найденная в префектуре Токусима на востоке Сикоку, на ней записано начало песни о бухте Нанива. Сама практика записи японских слов иероглифами — более старая, и восходит она к практикам передачи звуков, которые использовались ещё в древнем Китае. Древнейшим её артефактом считается золотая гравировка на железном мече‑цзянь из кургана Инарияма к северо‑западу от современного Токио, где тогда воины Ямато теснили аборигенов‑протоайнов на восток. Текст надписи в целом представляет собой классический китайский вэньян — но японские имена записаны по фонетическому принципу. В начале надписи указано, что меч выкован для великого воина Вакатакиру в год металлической свиньи — то есть, учитывая эпоху, либо в 471, либо в 531 году.

Манъёгана была довольно сложной для использования системой. В современной японской письменности чётко и однозначно видно, где находятся иероглифы‑кандзи, а где — знаки слоговой азбуки, хираганы или катаканы. В манъёгане, из которой она выросла, были только иероглифы. А читаться они могли четырьмя разными способами. Чтения сэйон и сэйкун были смысловыми, как в китайском языке. Но в первом случае, сэйон, произношение тоже должно было звучать по‑китайски, точнее, в уже оформлявшемся его японском фонетическом изводе. Во втором, сэйкун, слово читалось по‑японски, так называемым кунным чтением.

Однако японский язык имеет сложную грамматику с изменяемыми частями слов — почему, собственно, для него неприменима чистая иероглифика. Поэтому в манъёгане есть ещё два варианта сугубо фонетического чтения иероглифов: сякуон и сяккун. В первом случае иероглиф читается как полагалось бы при произнесении соответствующего китайского слова, во втором — японского. При этом для передачи оттенков смысла разной степени тонкости и большей эстетичности каждому из вариантов могли соответствовать более десяти иероглифов на выбор. Где каким вариантом читать иероглиф и понимать текст — оставалось на усмотрение читателя. Задача которого несколько упрощалась тем, что практически всегда поначалу это был конфуциански образованный человек, знавший иероглифы и способы их чтения по‑китайски, а также переводы обозначаемых слов на японский.

Именно манъёганой около 759 года в первой постоянной столице Нара был записан древнейший и самый знаменитый сборник японской поэзии «Манъёсю», «Собрание десяти тысяч листьев». Собственно, название манъёганы и переводится как «кана (слоговая азбука) Маньёсю». Для японской культуры он столь же важен и фундаментален, как для китайской — «Шицзин». Любой образованный аристократ должен был наизусть знать более четырёх тысяч его пятистиший‑танка и сотни более длинных песен и стихов. Забыть или хотя бы не угадать отсылку в беседе или письме к любому из них означало позор и даже возможные проблемы при дворе.

В 794 году столицу перенесли из города Нара в полностью построенный с нуля по китайскому образцу и с соблюдением всех правил фэншуй и синто Хэйан‑кё, ныне известный как Киото. При блестящем и утончённом хэйанском дворе японоязычная поэзия стала важнейшим институтом — и в очень значительной степени именно в письменной форме. Аристократы постоянно писали друг другу письма по‑китайски, с чуть ли не обязательными поэтическими вставками и цитатами манъёганой.

С начала X века хэйанская придворная культура становится невероятно рафинированной. Все аристократы старались жить в столице при дворе, покидая Хэйан‑кё только для паломничеств и любования разным. Назначение даже на важную должность за пределами ворот императорского города расценивалось многими как личная трагедия и крах карьеры. А реальная власть на местах всё больше переходила в руки наиболее умных «неудачников», обычно из боковых ветвей императорского рода, которые осознавали открывающиеся в почти бесконтрольной власти на местах перспективы и окружали себя дружинами ранних самураев. В столице же даже занимавшие очень важные должности часто предпочитали созерцать изящные сезонные цветы, думать о тщете сущного и сочинять по этому поводу стихи.

При этом при дворе происходит вещь, немыслимая в старом Китае: среди женщин‑аристократок массово распространяется грамотность. Разумеется, не полноценная конфуцианская: даже самые знатные дамы императорского дома классического образования не получали. Однако где‑то к концу X века не владеть фонетической манъёганой для записи стихов, писем, дневников и так далее было для придворной Хэйанского двора так же немыслимо, как надеть кимоно с узором не по сезону. Для большей утончённости дамы использовали извилистый и прихотливый «травяной стиль» письма, цаошу или в японской фонетике со:сё. Переписка велась массово и постоянно, удачные и лаконичные начертания немедленно подхватывались другими. Значения иероглифов дамам были решительно безразличны и обычно неведомы, и «лишние» черты быстро отмирали в пользу красоты и простоты. Из скорописного «травяного письма» выкристаллизовалось слоговое письмо, которое ныне называется хираганой. Пока не в современной форме, с несколькими вариантами знаков для каждого из слогов и с не используемыми ныне несколькими слогами.

Мужчины хирагану поначалу считали сугубо женским письмом — стихи сами они записывали и цитировали манъёганой, а служебные тексты, письма другим мужчинам и прочие записи вели камбуном, японским изводом классического китайского письменного языка вэньян. Однако именно хираганой записана большая часть великой литературы эпохи Хэйан. По той причине, что писали её в основном именно придворные дамы, имевшие куда больше свободного времени, нежели имевшие официальные должности мужчины, и получившие отличный инструмент для переписки и записей. Это и характерные дневниковые и путевые записи никки, и повести‑моногатари, и дзуйхицу — смесь дневника с короткими эссе на произвольные темы. В них не очень много политики и придворных интриг, зато очень много церемоний и ритуалов, личных переживаний, любовных интриг всех со всеми, сарказма и конфузов. И Мурасаки Сикибу, и Сэй‑Сёнагон, и прочие дамы писали все эти знаменитые по сей день тексты именно хираганой, с редкими вкраплениями кандзи.

Параллельно с этим в стенах буддистских монастырей происходит очень похожий процесс возникновения второй слоговой азбуки, катаканы, и систематизация знаков слоговой азбуки в таблицы по принципу индийских систем письма. Старт этому процессу дал великий буддистский учитель Кукай, он же Кобо Дайси, который в 806 году привёз из Поднебесной учение эзотерического буддизма тантрической школы Сингон. В его рамках очень важно правильное чтение сутр и мантр на пали — именно поэтому в Японии в рамках сингонского учения по сей день сохраняется письмо сиддхаматрика, забытое во всём остальном буддистском мире. Если императорская семья предпочитала более строгое и консервативное учение Тэндай, то у придворной аристократии наибольшей популярностью пользовался именно утончённый Сингон с его тантрическим эзотеризмом.

Для быстрой записи проповедей и других задач скорописи в рамках монастырской жизни, где параллельно с японской речью обильно звучали буддистские термины на пали, монахи Сингон сформировали особый стиль фонетического письма. В её основе была всё та же манъёгана, упрощённая до нескольких ключевых линий, — но стиль знаков был совершенно другим, чем в хирагане. Никаких изящных и прихотливых изгибов, только строгие, почти рубленые прямые и косые линии. При этом для систематизации знаков катаканы, фонетически аналогичной с хираганой, монахи по образцу произошедшей от брахми сиддхаматрики создали фонетические таблицы: строки соответствуют гласным, столбцы — согласным. Сейчас эта таблица именуется годзюон, «пятьдесят звуков», — но реально их не пятьдесят. Два слога из ряда йотированных Y и три слога из ряда W перестали использоваться и выпали, зато в 11-м столбце появилось отдельное N без последующей гласной. При этом поначалу, вероятно, таблица была даже больше, ибо в XI веке гласные I, E и O существовали в двух важных для смысла вариантах, что отражалось в манъёгане.

Поначалу аристократы‑мужчины сохраняли верность китайскому письму в его японской версии камбун, а для передачи фонетики применяли манъёгану или подсмотренную у сингонских монахов катакану. Однако к рубежу X‑XI веков женское литературное, поэтическое и эпистолярное творчество достигло такого уровня, что стало образчиком и для многих мужчин, которые к тому времени при хэйанском дворе и сами стали настолько рафинированными, что больше походили на дам и обликом, и по сути. Вместо поэтических образов конфуцианского образца — доблестей благородного мужа, крепкой мужской дружбы, дальних поездок и расставаний по служебной надобности подобно диким гусям, пролетающим над тяжко трудящимися земледельцами, — теперь типичными стали описания слёз восторга и грусти от вида покрытой инеем ветви в свете молодой луны или многослойных одеяний фрейлины, с которой завязалась мимолётная интрижка.

Результатом этого стало то, что всё более популярной практикой среди образованных мужчин стало сочетание при письме иероглифов‑кандзи с хираганой. Она обычно служила окуриганой, фонетически обозначая прочтение изменяемых частей японских слов. Так появилась система письма вакан конкобун, смесь обычно обозначавших корни слов иероглифов с хираганой — предок современной системы японского письма. В частности, именно ей написана «Тайра‑моногатари», эпическое сказание XIII века о противостоянии домов Тайра и Минамото, потомков императорской фамилии, утвердившихся в провинциях и отказавшихся от тонких придворных интриг в пользу решения проблем стрелами и мечами самураев.

Параллельно важным, особенно в официальном использовании, будет оставаться камбун, японизированный китайский вэньян. При этом он успеет стать настолько чисто письменным и нечитаемым на слух, что возникнет специальная система окототэн, маленьких вспомогательных значков катаканы, ставившихся в одной из девяти точек около иероглифа. Они и другие вспомогательные символы с общим названием кунтэн указывали нюансы для быстрого перевода старояпонского письменного в японский устный. Для указания на чтение редких иероглифов могла добавляться фуригана, маленькие подписи катаканой рядом с вертикальной строкой. При этом со временем, в силу изоляции страны, камбун как письменный язык сильно отойдёт от китайского вэньяна, и взаимопонятность их станет лишь частичной. В частности, это создаст сложности во время переговоров с китайцами и корейцами в годы Имдинской войны конца XVI века — когда японские дипломаты, устного китайского и корейского практически не знающие, будут не без труда вести их сугубо письменно, даже находясь в одном помещении.

В эпоху первых двух сёгунатов камбун и вакан конкобун сосуществовали в весьма разнообразных формах. В четвертьвековую эпоху централизации и стабильности эпохи Токугава большое распространение получило книгопечатание — что привело к некоторой, но неполной их стандартизации. К тому же камбун даже с приобретёнными в Японии особенностями по сути оставался уже очень архаичным старокитайским языком. А вакан конкобун уж очень старался следовать высокому хэйанскому стилю, тогда как живой разговорный язык успел сильно измениться за прошедшие века. Уже в начале XIX века некоторые авторы стали писать на «языке улиц», но воспринято это было неоднозначно.

Только в 1860-е годы, когда Япония столкнулась с давлением западных держав, вошла в период жёсткой политической турбулентности и осознала необходимость экстренной модернизации, дело дошло и до реформы письменности. Среди интеллектуалов в 1860–1880-х годах возникло движение «Гэмбун Итти», буквально «объединение разговорного и письменного языка». Это было нужно не только и не столько «для красоты», сколько в целях срочного введения стандартизированного массового образования и массовой же государственной пропаганды. С 1900 года началась серия государственных реформ по унификации и упрощению архаичной системы письменности. В частности, была сведена в единый однозначный стиль хирагана — а использовавшиеся ранее альтернативные формы её знаков приобрели название хэнтайганы.

Число обязательных к знанию иероглифов‑кандзи урезали менее чем до двух тысяч, убрали их альтернативные начертания. Катакана, создававшаяся во многом для японской транскрипции языка пали у буддистов, прочно заняла место специального слогового письма для заимствований из западных и прочих языков, которые по мере модернизации сыпались в японский как из рога изобилия. Более распространённым стало горизонтальное, а не вертикальное письмо, ранее встречавшееся почти исключительно на вывесках. При этом допускались оба варианта направления — именно поэтому, скажем, названия хираганой на борту японских военных кораблей читаются справа налево, как в арабском или иврите. И всё же сохранялось заметное число архаизмов и условностей, и японский язык до Второй мировой войны был более сложен для освоения, нежели современный.

Окончательную форму японская письменность приобрела только после Второй мировой войны и во многом под влиянием оккупационной администрации союзников. Поначалу команда фактически правившего страной верховного комиссара Макартура вообще с ковбойской лихостью предложила перевести японский язык на латиницу — но по здравому размышлению до такого радикализма решили не доходить. С 1946 года число кандзи и их прочтения стали строго систематизировать и ограничивать, а сложные старинные формы знаков упростили — хотя не так радикально, как это сделали в КНР. Затем систему неоднократно подправляли и корректировали, но уже скорее «по мелочи», и в целом японская письменность приобрела современный вид: иероглифические корни, изменяемые части и разное прочее — хираганой, некитайские заимствования — катаканой. Числа могут писаться как арабские европейского образца, так и иероглифические, зарубежные широко известные аббревиатуры и некоторые сокращения могут писаться встроенной прямо в японский текст латиницей‑ромадзи.

Корейцы же, волей географии и истории живущие между Японией и Китаем, поначалу действовали примерно как японцы — только остановившись на своём варианте манъёганы. Зато в XV столетии по инициативе и при участии вана Седжона Великого учёные мужи из придворной академии разработали для корейского языка уникальное письмо хангыль — объединившее принципы китайской письменности и коренящейся в брахми монгольской с наглядным обозначением специфики произношения каждого из звуков. Об этой необычной истории и о том, почему образованные корейцы сначала приняли это письмо в штыки, а затем возвели в ранг одного из главных символов нации и идентичности, поговорим в следующей части.

© 2026 ООО «МТ ФИНАНС»